Книга Под кожей, страница 72 – Ника Коваль

Она замирает, и я вижу, как по её лицу пробегает тень страха. Наконец-то. Но это не тот животный парализующий страх, которого я ожидал. Это холодный, расчетливый страх человека, который только что осознал истинный масштаб угрозы.

— Он что… преступник?

— Хуже, – хрипло говорю я. – Он игрок. А в его игре фигуры либо побеждают, либо умирают. Судя по записке, он только что сделал свой ход. И твоя фигура на доске.

Она откидывается на подушки, закрывая лицо руками. Впервые за весь разговор я вижу в ней не противника, а просто измученную, запуганную девушку, которую втянули в чужую войну.

— Боже… – шепчет она сквозь пальцы. – Что я сделала?…

И в этот момент во мне просыпается что-то первобытное, инстинктивное. Что-то, что не имеет ничего общего с киллером или охотником. Я делаю два шага вперед и опускаюсь на колени перед кроватью. Она вздрагивает, убирая руки с лица. Ее глаза широко раскрыты от неожиданности.

Наша разница в положении теперь очевидна. Она на троне из моих подушек. Я у её ног. Палач, стоящий на коленях перед своей жертвой. Абсурд.

Я протягиваю руку и осторожно, всего на секунду, касаюсь ее щеки. Кожа под моими пальцами горячая, живая.

— Ты ничего не сделала, – говорю я, и мой голос теряет всю свою сталь, становясь просто усталым. – Ты просто родилась не в той семье. Как и я.

Я встаю, оставляя её в одиночестве с этой мыслью, с едой и с запахом моей клетки. У двери я оборачиваюсь.

— Отдыхай. Тебе понадобятся силы. Твоя правда… она оказалась гораздо страшнее, чем ты думала.

И я выхожу, закрывая за собой дверь, оставляя её одну в комнате, полной моих демонов и её страхов. И понимаю, что Рик был прав.

Эта сказка может закончиться только одним образом. Кровью.

Но чьей – пока не знает никто.

Я не знаю, куда себя деть. Во мне кипит буря, которая, кажется, вот-вот перерастёт во что-то страшное, то, от чего уже не будет спасения никому. Меня бросает из стороны в сторону, как лису с бешенством. Стены кабинета начинают сужаться. Мне нужно на чем-то сосредоточиться, но за это короткое время поступило слишком много проблем. Слишком много переживаний. Слишком много эмоций. Я не выдержал долгого присутствия рядом с Эммой, для меня это оказалось чертовски тяжело. Особенно сейчас. Интересно выходит… Когда её долго нет рядом, я схожу с ума, но и когда она буквально передо мной происходит тоже самое. Парадокс, правда? От её ненависти в глазах меня съёживает как от электрического разряда. Режет где-то в груди, будто тонким лезвием колют прямо в сердце. Можно ли это назвать душевной болью? А хер его знает. Я никогда не позволял себе чувствовать ничего подобного. Боль была всегда физической: пуля, нож, сломанное ребро. Её можно было локализовать, зашить, перевязать. А эта… эта разливается по венам, как кислота, выжигая всё на своем пути. Налив себе в крепкого виски, я замечаю тремор в руках.  Этими руками я сворачивал шеи, нажимал на курок, ломал кости. Но сейчас… один её взгляд, одно упоминание её боли и прошлого способно выбить меня из колеи. Она обвиняет меня в убийстве. Да, я убийца, но не все становятся ими просто так. У каждого человека есть своя травма и моя… моя засела слишком глубоко.

Человек, который не смог спасти мать… который после поражения начал уничтожать всё на своем пути, теперь хочет получить что-то человеческое…  На моих руках лежит кровь как невинных людей, так и тех, чьё сердце уже давно сгнило в похоти и тщеславии. В юности я не осознавал, что делаю, что творю. Я убивал всех, кто попадался на моём пути. Подросток, который убил своего отца, автоматически стал психом для общественности. Следствие даже не стало разбираться. Убийство матери тоже повесили на него. И всем было плевать на мальчика, которого сломали, который лишился семьи, который от горя окончательно сошел с ума. Кинули в детскую колонию и оставили там гнить.