Книга Под кожей, страница 71 – Ника Коваль

Я выхожу из комнаты, не дав ей возможности ответить. Сердце колотится где-то в горле. Каждая клетка моего тела кричит, чтобы я вернулся, снова схватил её, встряхнул, заставил понять… Что? Что я не тот монстр, за которого себя выдаю? Я уже попытался это сделать. Но в её глазах не увидел ничего, что могло бы хоть каплю быть похожим на понимание. Я именно тот монстр. Просто её монстр.

На кухне я действую на автомате. Достаю яйца, бекон, хлеб. Руки сами помнят движения. Но разум нет. Он там, в спальне, прикован к ней. К её дыханию. К её взгляду. К тому, как она произнесла «Кристофер Блэк», вкладывая в моё имя всю боль и ненависть своего мира.

— Она не боится, – бормочу я себе под нос, разбивая яйцо на раскаленную сковороду. – Она должна бояться. Это проще. Это безопаснее.

Но она не боится. Она смотрела на меня как на равного. Как на врага, которого нужно уничтожить, а не как на неотвратимую силу природы.

Шипение бекона на сковороде – единственный звук, нарушающий тишину. Я жду, что услышу её шаги, хлопок двери, попытку к бегству. Но тишина из спальни была гробовой. Она не пыталась сбежать. Почему? Потому что понимает бессмысленность? Или потому что… любопытство пересилило страх?

Через десять минут я возвращаюсь с подносом. Омлет, тосты, кофе. Простая сытная еда. Я ставлю поднос на прикроватную тумбу.

Эмма сидит на краю кровати, поджав под себя босые ноги. Она смотрит в окно, на серое лондонское утро. В профиль она выглядит еще более хрупкой. И еще более несломленной.

— Ешь, – говорю я, и мой голос звучит как приказ.

Она медленно поворачивает голову. Её взгляд скользит по еде, а затем останавливается на мне.

— Это последняя трапеза осужденного?

— Это завтрак, – огрызаюсь я. – Не усложняй.

Она смотрит на меня еще несколько секунд, а затем, к моему удивлению, берет тост. Откусывает маленький кусочек. Жует медленно, не сводя с меня глаз. Это не акт покорности. Это акт изучения. Как зверь в клетке пробует еду, которую дал ему дрессировщик, пытаясь понять, что от него хотят.

— Спасибо, – говорит она, и в этом слове нет ни капли благодарности. Оно звучит как вызов. Спасибо за еду, палач. Теперь я сильнее. Теперь я смогу драться.

Я прислоняюсь к косяку двери, скрещиваю руки на груди. Смотрю, как она ест. Это неловко. Интимно. Я видел, как она умирает во сне. А теперь вижу, как она ест тост. Какая-то сюрреалистичная картина.

— Келл, – внезапно говорит она, откладывая тост. – Он жив?

Прямо в цель. Всегда прямо в цель.

— Не знаю.

— Врешь.

— Мне плевать, – говорю я, и это чистая правда. – Если он мертв, мир стал чище. Если жив… у него есть шанс стать умнее.

Она качает головой, и в её глазах читается разочарование. Не в том, что Келл, возможно, мертв. А в том, что я не даю ей простых ответов.

— Ты сказал… что мне нужен ты, чтобы выжить. Почему?

Вот он. Главный вопрос. Тот, на который у меня до сих пор нет честного ответа. Я не могу сказать ей «Потому что ты стала моим наркотиком». Не могу сказать «Потому что я сошел с ума». Я выбираю полуправду, прикрытую угрозой.

— Потому что на тебя объявлена охота. И не только мной. Твой отец… он не тот, кем ты его считаешь. Игра, в которую он играет, гораздо опаснее, чем ты можешь представить. Без меня тебя разорвут на куски.