Книга Под кожей, страница 136 – Ника Коваль

— Заноси чемодан, – бросаю я Антонио через плечо, уже осторожно поднимая Эмму на руки. Она невесомая и безвольная, как тряпичная кукла. Это зрелище хуже, чем любой труп. Мертвые хоть не страдают. А она… она где-то там, внутри. Застряла в своем аду.

Я вношу её в дом, в спальню, и аккуратно укладываю на кровать. Антонио, тяжело дыша, тащит за мной свой увесистый чемоданчик. Он оглядывает комнату – строгую, почти пустую, без лишних деталей, и кивает про себя. Хорошо. Легко будет соблюдать стерильность.

— Мне нужен свет. Много света. И теплая вода. Чистые полотенца, – говорит он, уже расстегивая замки на чемодане. Его руки больше не дрожат. Это врач, который видит пациента. Мне нужно, чтобы он оставался в этом состоянии.

Я исполняю все его просьбы молча, быстро как автомат. Включаю все лампы, приношу таз с водой, стопку мягких полотенец. Останавливаюсь в дверях, не в силах уйти. Мои руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони, но эта боль – ничто, лишь ничтожная попытка остаться в этой реальности, а не уйти в пучину своих эмоций. Иногда я думаю, что наконец, стал живым, никогда раньше не испытывал столько чувств одновременно. Я их в принципе не испытывал. А сейчас…

— Не трогай её, – срывается с моих губ хриплый шёпот, когда Антонио собирается откинуть мою куртку, чтобы начать осмотр.

Он замирает и медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах нет страха, только понимание и усталое терпение.

— Мне нужно её осмотреть. Я не причиню ей вреда. Ты же для этого меня привел.

Я знаю. Чёрт возьми, я знаю. Но видение чужих рук, касающихся её сейчас, сводит меня с ума. Я делаю шаг вперед.

— Я буду помогать. Скажешь, что делать.

Антонио смотрит на меня несколько секунд, потом тяжело вздыхает и кивает.

— Как я могу к тебе обращаться? – аккуратно спрашивает он.

— Блэк, Кристофер Блэк.

— Хорошо. Сними с неё… верхнюю одежду. Аккуратно. Я начну с измерения давления и пульса.

Мои пальцы, которые за минуту до этого могли сломать шею, теперь неуклюжие и деревянные. Я медленно откидываю куртку, в которую она закутана. Под ней – клочья того самого черного платья. Я вижу, как Антонио щурится оценивая. Плавными, почти неловкими движениями я снимаю куртку, стараясь не потревожить её. Дальше… платье. Оно порвано во многих местах. Я сжимаю челюсти до боли и начинаю осторожно отделять ткань от кожи, где она прилипла к засохшей крови.

Каждый новый сантиметр обнаженной кожи – это удар ножом. Возбуждение, которое я ощущал при малейшем взгляде на её обнаженную кожу, не оставило и следа, теперь, смотря на почти обнаженную Эмму, я ощущаю невыносимую боль и сожаление. Я готов взорваться от того, насколько сильно я виню себя в том, что произошло. Синяки. Ссадины. Отпечатки грубых пальцев на её бёдрах и запястьях. Но… слава всем забытым богам… нет явных следов сексуального насилия. По крайней мере, свежих. Это крошечное хрупкое облегчение заставляет меня выдохнуть воздух, который я, кажется, не выпускал с момента нахождения её на заводе.

Антонио работает быстро и четко. Накладывает манжету, слушает пульс, светит фонариком в глаза, осторожно пальпирует голову, шею, ребра.

— Сотрясение, вероятно, – бормочет он себе под нос, записывая что-то в блокнот. – Поверхностные ссадины, множественные гематомы… Температура понижена, шоковое состояние. – Он поднимает на меня взгляд. – Физически… ей повезло. Повезло чудовищно, учитывая обстоятельства. Травмы не критичны. Но психологически… Это глубокий травматический шок. Её психика просто… отключилась, чтобы выжить. Следов изнасилования я не вижу, но следует взять мазок, чтобы выявить присутствие ДНК.