Книга От революционного восторга к…, страница 12 – Роман Путилов

Так мы, с охраной, и дошли до Симеоновского моста, а на Невском нас перехватил уже наш патруль. Пока шли с милиционерами с Литейного, Григорий продолжил свой рассказ, что унтер, старший солдат, что прибежали к месту стрельбы, прочитал в моих документах, что я капитан, дальше разбираться не стал, а отправил мою тушку на извозчике, оплатив доставку из найденных у меня денег, прямиком в военно-медицинскую академию. Военные эскулапы, вынув меня из простреленной кирасы и ватной поддевки, обнаружили пулевое непроникающее ранение — конец винтовочной пули был виден в зеве раны, ее достали, забинтовали и залили йодом входное отверстие, треснувшие ребра туго затянули,

после чего, выяснив, что я к военной касте отношения, вроде бы, не имею, собрались меня выписывать в городскую больницу, предварительно телефонировав, так сказать, в милицию, по месту работы.

С примчавшимся, после телефонного звонка, на грузовике, фельдшером Загибовым, никто разговаривать не стал, для военных врачей Семен Васильевич был заурядным фельдшером, благо, что числился моим заместителем по тылу. После небольшого скандала, где военные медики по очкам обыграли народную милицию, меня согласились оставить до утра, поместив в какую-то комнатку, уступив лишь в одном — разрешили оставить в качестве дежурного- санитара Григория Опанасенко. Когда ночью Григорий, ходивший за кипятком на кухню академии, услышал шум и крики, он проявил здравое любопытство и выяснил, что в корпуса академии проникла группа вооруженных моряков, что упорно искали какого-то «полицейского дракона». Так как р моем местонахождении дежурный персонал не знал, а медицинская академия состоит из десятка корпусов, то Опанасенко успел вернутся в нашу коморку привести меня в чувство, благодаря чему я, до сих пор, и жив. Правда, очень устал.

Встреченный на Невском патруль из нашего отдела, видя, что я еле переставляю ноги, затащил меня в какой-то кафештан, работавший среди ночи, несмотря на указания городских властей, и шуганув местных халдеев, усадили в кресло, до того удобное, что меня даже разморило.

До отдела меня везли в чьей-то телеги, но по ночному времени урону моей части такое путешествие не нанесло. Примерно через час неспешной езды показалось знакомое здание с инженерными ограждениями вокруг. Потом меня подхватили и под грозный рык моего зампотылу, перенесли в кабинет, где раздели и наконец уложили на мой диван, где я смог, наконец, забыться тревожным сном.

Утро для меня опять началось с боли.

С одной стороны, на меня навалился огромный доберман, старательно вылизывающий мне лицо, а с другой стороны мне на ребра, упала моя жена, старательно выполняющая роль плакальщицы, кое как отбился от обоих. Треф уполз за диван, периодически неодобрительно ворча оттуда, а Анна Ефремовна, обцелован меня и утерев слезы, отправилась собирать моих заместителей на экстренное совещание.

— Господа, я собрал вас для того, чтобы сообщить принеприятнейшее известие…

— К нам едет ревизор? — Платон Иннокентьевич Муравьев показал всем, что Гоголя он читал.

— Платон Иннокентьевич, вообще-то, о том, что в городской милиции намечаются какие-то пертурбации я должен от начальника моей канцелярии узнавать, а не ночью, от случайных патрульных, светя на половину Петрограда своим нательным бельем.