Книга От революционного восторга к…, страница 10 – Роман Путилов

Глава третья. Еле переставляя ноги.

— Ваше благородие! Ваше благородие! — я вынырнул из мглы беспамятства, оттого, что кто-то тряс меня за плечо, отчего было так больно, что я взвыл, сжав зубы и чувствуя во рту соленый привкус крови.

— Ой! — рука с моего плеч, как и тряска, исчезли, осталось только ноющая боль во всем теле и сухое, как наждак, горло.

— Ваше благородие! — из темноты ко мне вновь шагнула темная тень и зашептала, горячечно захлебываясь: — Ваше благородие, вставайте скорей! Тикать отсюда треба!

— Ты кто?

— Я Опанасенко Григорий, из патрульной роты. Неужто не узнали?

— В глазах темно, Гриша, ничего не вижу… Что случилось?

— Тикать надо, вас моряки ищут!

Ну да, в последние сутки слово «моряки» стало триггером для мобилизации последних сил моего организма, как-то мне неуютно становилось от наших встреч.

Я встал, подтягиваясь на металлических прутьях панцирной кровати, задохнувшись от вновь вспыхнувшей во все теле, боли.

— Куда бежать?

Милиционер осторожно приоткрыл дверь, прислушался к шуму, доносящемуся из коридора, после чего дверь вновь плотно прикрыл и вставил между кучек двери ножку стула.

— Ну теперь только в окно, ваше благородие, и желательно шведе…- милиционер распахнул небольшое окошко, затем стал что-то одевать на меня: — Вот шинелька, ваше благородие, и шапка, а вещи ваши Платон Иннокентьевич Муравьёв, начальник канцелярии наш, когда приезжал, сказал забрать, а вам шинельку и шапку оставил.

Опанасенко уже выскочил на улице через небольшое окошко, и теперь протягивал мне руки, стоя на мостовой, как пылкий любовник, что готов подхватить возлюбленную барышню. Я попробовал вылезти, но меня всего скрутило болью, поэтому я стал выползать задом вперед, опасаясь вновь сотрясти голову.

За окном Григорий придержал меня за рукав, после чего, под руку, потащил подальше от корпусов Военно-медицинской академии, ловко перебегая между стволами деревьев и начавшими зеленеть кустами каких-то растений.

Я на ходу застегнул длинную шинель не все крючки, светить белым исподним мне не хотелось.

— Погоди, Григорий, дай хоть портянки намотаю, а то ноги собью. — я оперся на гранитное ограждение Пироговской набережной перед створом темного Александровского моста, попытался нагнутся и чуть не упал в навалившуюся темноту.

— Погоди, ваше благородие, я тебе сам портянки намотаю, а то квелый ты какой-то… — милиционер приставил автомат к каменному столбу и быстро обул меня.

— Ну что пошли…- меня снова взяли под локоть.

— Давай, только не быстро. — я сделал шаг, другой, дальше стало чуть полегче. Прохлада с реки прогнала муть в голове, Опанасенко надежно поддерживал меня сбоку, так мы и дошли почти до улицы Шпалерной.

— Стой, кто такие? — из-за угла дома вынырнул десяток фигур вооруженных людей, двинувшихся нам наперерез.

Григорий передвинул автомат, заброшенный за плечо, поближе, а я, высвободив руку из дружеского захвата, шагнул вперед, закрывая собой вооруженного милиционера.

— Я начальник Адмиралтейской народной милиции Котов. Представьтесь!

— Чего?

— Я говорю, вы откуда, товарищи? — я уже разглядел на рукавах разномастной одежды патруля белые повязки городской милиции и не опасался называться своим именем. Вряд ли это были ряженные — повязки, причем уставные, были у каждого.