Книга Невеста Болотного царя, страница 82 – Чулпан Тамга

Она не стала атаковать. Не стала защищаться, поднимать щиты из воды и тины. Она просто… поднялась.

Ее фигура, бледная и сияющая мертвенным светом в отсветах готовых факелов, плавно поднялась из черной, словно жир, воды. Она не шла по ней — она парила над ней, ее паутинное платье из мха и теней не намокало, а развевалось вокруг в несуществующем, потустороннем ветре. Она переместилась вперед, скользя над трясиной, и встала твердой преградой между людьми и бескрайними, ждущими просторами топи. Живой, дышащий барьер.

Шествие остановилось, замерло на месте. Люди застыли в немом изумлении и первобытном страхе. Даже Лука на мгновение остолбенел, рука с факелом опустилась. Они ожидали увидеть монстра, свирепых тварей из тины, саму смерть в обличье чудища, но не это — призрачное, леденящее душу величие и нечеловеческое, всевидящее спокойствие.

— Стой, — сказала Арина. Всего одно слово, короткое, как удар ножа. Но в нем была сконцентрирована такая мощь, такая бездна власти, что даже пламя на факелах, казалось, померкло и затрепетало, а воздух вокруг сгустился, став упругим, тяжелым, трудным для дыхания.

— Дороги нет, — продолжила она, ее голос был ровным, плоским и безразличным, будто она сообщала о погоде, но в его глубине звучала непреложная, как закон природы, истина. — Вы не можете сжечь ее. Огонь не берет старую тópь. Он лишь разозлит ее, заставит страдать. И тогда вы умрете не быстро. Вы умрете медленно и мучительно. Бессмысленно. Ваш огонь умрет в этой воде, ваша сталь сгниет за один день. Вы — пыль для нее. И для меня. Пыль, которую сдует ветром.

Лука сделал шаг вперед, преодолевая невидимый барьер, его лицо исказилось гримасой боли и гнева, но в глазах, горящих глубоко в орбитах, не было и капли страха, только упрямая, доведенная до предела решимость.

— Тогда мы умрем! — выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип. — Но мы умрем, сражаясь! Сжигая! Мы не позволим тебе… этому чудовищу… поглотить еще кого-то! Чтобы другие деревни, другие люди не повторили нашу участь!

— Никого больше не будет, — ответила Арина, и в ее ровном, холодном голосе впервые прозвучали слабые, но явные отзвуки чего-то, похожего на безмерную, вековую усталость. — Приозёрная была последней. Она была… моей личной местью. Моим пиром. Месть свершилась. Ее больше нет. Деревни нет. Идите. Просто идите. Пока он… пока он еще позволяет.

Она чуть склонила голову, кивнув в сторону безмолвного, но чуткого болота, и все без слов поняли, о ком она говорит, чье незримое присутствие давит на них тяжестью целого мира.

В ее словах не было привычной угрозы. Было лишь суровое, безрадостное предупреждение. И в нем, странным образом, теплилась неуместная, непонятная искра… чего-то, что в иной жизни могло бы быть простой человеческой заботой. Или тихим, запоздалым сожалением.

Лука смотрел на нее, не отрываясь, и в его глазах боролись, сменяя друг друга, ненависть, щемящая боль и полное, абсолютное непонимание. Он видел перед собой не бездушного монстра, не исчадие ада. Он видел нечто бесконечно более страшное — бледную, искаженную тень той, кого он когда-то любил, облеченную в ужасающую, непостижимую мощь и говорящую с ним с ледяным, отстраненным, почти милосердным спокойствием. Это было в тысячу раз хуже, чем встреча с любым чудовищем. Чудовище можно ненавидеть чисто, яростно, без остатка. А здесь… здесь в душе скреблись, рвали ее на части противоречивые, невыносимые чувства.