Книга Невеста Болотного царя, страница 81 – Чулпан Тамга

Но другая часть… та, что когда-то была просто Ариной, девушкой с краю болота… дрогнула. Увидев Луку, идущего на верную, бессмысленную смерть с высоко поднятой головой, она не почувствовала жалости. Она почувствовала… горькое признание. Он не пришел умолять, не пришел ее спасать, как в сказках. Он пришел сражаться. Сражаться с самой Судьбой, с неотвратимым роком. В его безумии была своя, ужасающая, неоспоримая правота. И в самой глубине, под толстыми слоями застарелой боли, слепого гнева и болотной магии, что-то крошечное и теплое, последний, недобитый уголок ее человеческой души, сжалось от щемящей боли за него. За эту безнадежную, отчаянную, прекрасную храбрость.

И она с внезапной, ослепительной ясностью поняла, что стоит не просто перед необходимостью защитить свои владения. Она стоит перед последним, подлинным выбором в своей жизни, которая уже давно перестала быть жизнью в человеческом понимании. Выбором между тем, чтобы окончательно стать орудием возмездия и бездушной частью великой стихии, или попытаться совершить что-то, абсолютно лишенное всякого смысла и логики с точки зрения этой самой стихии. Что-то глубоко, сущностно человеческое.

Она могла остаться Владычицей. Уничтожить их, стереть в пыль. И тогда ее великое превращение завершится окончательно и бесповоротно. Она станет чистым духом места, без прошлого, без памяти, без малейшей искры того, что когда-то звалось человечностью, состраданием. Это был путь покоя, путь конца всех мук. Путь в вечность.

Или…

Или она могла встать на их пути. Не для того, чтобы спасти их — спасать было уже некого и нечего. А для того, чтобы остановить их, пресечь этот безумный порыв. Чтобы принять их последний удар на себя. Чтобы показать им, что их жертва бессмысленна, ненужна даже ей. Чтобы дать им жалкий шанс… просто развернуться и уйти. Но это означало бы встать между болотом и его законной добычей. Это означало бы бросить вызов самому Болотнику, его воле. Предать ту самую сделку, что стала ее новой плотью и кровью, основой ее бытия. Это был путь вечного страдания, путь внутреннего, никогда не заживающего раздора.

Она чувствовала, как его древнее сознание, дремлющее в илистых глубинах, начинает пробуждаться, поворачиваться к нарушителям спокойствия. Он ощутил угрозу. Не серьезную, не способную действительно повредить ему, но назойливую, как комар, жужжащий над ухом спящего льва. Его внимание медленно, лениво, но неумолимо сфокусировалось на маленькой группе людей, приближающихся к его священным границам. Арина кожей ощутила его безмолвный вопрос, не сформулированный словами, а переданный как сдвиг подводного давления, как легкое, зловещее движение ила на дне: «Почему они еще живы? Почему они еще дышат?»

Арина знала, что у нее есть всего несколько мгновений, одно дыхание, чтобы решить.

Она посмотрела на Луку. Он был уже совсем близко, она видела каждую морщину на его изможденном лице. Он видел ее. Его взгляд, полный неизбывной боли и стальной решимости, встретился с ее взглядом, пустым и холодным, как глубины омута. В его глазах не было и тени мольбы. Был только приговор. И суд. И в этот миг, под тяжестью этого всевидящего взгляда, окончательный выбор был сделан. Не разумом, не сердцем — их у нее больше не было. Каким-то последним, глубинным, почти животным инстинктом той, кем она была когда-то, давным-давно. Инстинктом, который оказался сильнее всей магии, сильнее мести, сильнее самой смерти.