Книга Невеста Болотного царя, страница 37 – Чулпан Тамга

Степан метался по горнице, зажимая уши, зажмуривая глаза, пытаясь спрятаться за печью, под столом.

— Уйдите! Уйдите! Это не я! Вы все лжете! Я для деревни старался! Для порядка! Без меня тут всё разворовали бы, разбежались! Я — опора!

Но призраки не уходили. Они окружали его, дыша на него ледяным дыханием, касаясь его кожи костлявыми пальцами. Он чувствовал их прикосновения — влажные, липкие, мертвые. Он видел в их глазах всю боль, которую причинил. Он слышал их последние вздохи, их проклятия. И с каждым новым прикосновением, с каждым словом, его собственная, выстраданная им картина мира — где он был строгим, но справедливым отцом деревни — трескалась, осыпалась, как гнилая штукатурка. И из-под неё проступало нечто уродливое, жалкое и безумно напуганное.

— Нет! — вдруг закричал он тонким, детским, испуганным голосом, который никак не вязался с его грузной фигурой и седой бородой. — Мама! Мама, где ты? Они меня обижают! Эти дяди и тети… они страшные! Я боюсь!

Он упал на колени, съежившись в комочек, и начал плакать. Не рыдать, а именно плакать, как маленький, напуганный ребенок, уткнувшись лицом в грязный пол. Он смотрел на призраков не с ненавистью, а с ужасом и непониманием. Его разум, не выдержав тяжести собственных преступлений и направленной на него коллективной воли мертвецов, отступил в единственное безопасное место — в раннее детство.

— Я боюсь… уберите их… я хочу к маме… она мне песенку споет…

Призраки медленно начали растворяться, их миссия была выполнена. Они не исчезали, а словно таяли в воздухе, оставляя после себя лишь запах сырости и тихий, удовлетворенный вздох. Шепот стих. В горнице снова стало тихо, если не считать тихого, жалобного всхлипывания старика, сидящего на полу в луже собственной мочи, по-детски раскачиваясь и причмокивая губами.

Арина подошла к нему. Он посмотрел на нее большими, полными слез глазами, в которых не осталось и следа былой жестокости или ума. Только пустота и детский страх. Он потянулся к ней рукой, как когда-то тянулся к матери.

— Мама? — тихо, доверчиво спросил он.

— Нет, — холодно, без тени сострадания ответила Арина. — Твоя мама давно умерла. А ты… ты остался один. Навсегда. В этом большом, страшном доме. Одни тени будут тебе компанией.

Она развернулась и вышла из избы, оставив его одного в холодной, полуразрушенной горнице, с его сломанным разумом и вечным страхом. Она сделала то, что хотела. Она не отняла у него жизнь. Она отняла у него всё, что делало его человеком. Личность. Память. Достоинство. Отныне он был просто пустой оболочкой, живым упреком для всей деревни.

Выйдя на улицу, она увидела, что у ворот собралась толпа. Они слышали крики, плач, видели вспышки холодного света, доносившиеся из избы. Они смотрели на нее, и в их глазах был уже не просто ужас, а нечто большее — благоговейный трепет перед неотвратимостью. Они видели, как рухнула их скала. Их незыблемый авторитет. И они понимали, что теперь нет никакой защиты. Ни от неё, ни от болота, чьим голосом и орудием она была.

Арина медленно обвела их взглядом. Никто не выдержал этого взгляда. Все опустили глаза, отпрянули, попятились.

— Ваш староста больше не может вас судить, — сказала она громко и четко, и ее голос, холодный и звонкий, был слышен в мертвой тишине. — Он ушел на свой собственный суд. И он его не выдержал. Запомните это. Суд всегда начинается с вас самих. И рано или поздно двери вашей памяти откроются для всех, кого вы в ней похоронили.