Книга Невеста Болотного царя, страница 40 – Чулпан Тамга

Она чувствовала и другое, куда более грозное. Болото. Оно тоже ощутило этот робкий, но дерзкий сговор. И оно… заволновалось. Не ярость Болотника, не его целенаправленная, ревнивая воля, а нечто более масштабное, древнее и стихийное. Сама Тópь, чьи владения они, ничтожные червяки, посмели осквернить своими кознями, медленно, лениво пробуждалась от многовековой дремоты. И она была голодна. Она чувствовала дерзкий, глупый вызов, исходящий от этого скопления двуногих муравьев, и готовилась дать ответ. Ответ, который не будет иметь ничего общего с человеческими, мелкими представлениями о мести или справедливости. Это будет ответ стихии, равнодушный и всесокрушающий, как ураган или землетрясение.

На следующее утро деревня проснулась не от петухов, а от пронзительных, истеричных криков. Кричала солдатка Аграфена, вышедшая за водой к колодцу, что стоял на площади. Ведро, опущенное вниз, принесло не чистую, хоть и железистую воду, а густую, ржавую, мутную жижу, пахнущую тиной, гнилью и мертвой рыбой. Вода в колодце была болотной. Она была неестественно тёплой, как парное молоко, и в ней, словно червячки, плавали какие-то мелкие, белесые, слепые существа, шевелясь.

Весть мигом, как пожар, облетела Приозёрную. Бросились к другим колодцам, к каждому. Та же ужасная картина. Вода во всех колодцах, даже в самом глубоком и почитаемом, у старой часовни, стала мутной, бурой, с плавающими в ней мелкими травинками, личинками насекомых и тем самым белесым планктоном. На вкус — горькой, отдававшей медью, железом и тленом. Один из мужиков, отпив глоток от отчаяния, тут же согнулся в припадке мучительной рвоты, будто выпил яду.

Паника, сдерживаемая до этого стенами изб, вырвалась наружу, затопила улицы. Без воды деревня была обречена на медленную, мучительную смерть. Это был удар не по одному человеку, а по самому основанию их жизни, по самому корню. Удар, против которого были бессильны и вилы, и топоры, и вся их мужская ярость. Это было начало конца, и даже самый тупой батрак понимал это с животной ясностью. Теперь их мирок рушился не по краям, а в самом своем основании, почва уходила из-под ног в прямом и переносном смысле.

Митька и его сторонники пытались утихомирить обезумевшую толпу, крича, что это всё проделки ведьмы, и что теперь тем более нельзя медлить, нужно действовать. Но их голоса тонули в общем хаосе, как щепки в водовороте. Люди бегали от колодца к колодцу, черпали вонючую, теплую воду, с ужасом и отвращением выливая ее обратно. Женщины плакали, причитали, дети жались к матерям, не понимая, что происходит, но чувствуя всеобщий, непереносимый ужас, витающий в воздухе.

Арина, стоя у своего затянутого паутиной окна, чувствовала эту нарастающую, густую волну всеобщего отчаяния. Она не отдавала болоту такого приказа. Это была его собственная, независимая, стихийная реакция. Как организм, отторгающий занозу, воспаляющийся и гноящийся. И этот организм был бесконечно древнее и могущественнее её, со своей собственной, нечеловеческой волей. Она была лишь искрой, упавшей в сухой торф, но пожар начинал жить своей собственной, неукротимой жизнью, пожирая всё на своем пути.

И это было только начало, первая ласточка.

Днем, когда солнце стояло в зените, бледное и негреющее, раздался оглушительный, сухой треск, похожий на выстрел, и один из домов на самой окраине, принадлежавший старшему из братьев Гориных, вдруг странно, неестественно перекосился. Вся его боковая сторона резко просела, стены затрещали, заскрипели. И тут же, из-под фундамента, разрывая землю, как гнилую ткань, с глухим чавканьем выползли черные, скользкие, толщиной в мужскую руку корни. Они, словно живые змеи, оплели нижние венцы сруба и, сжимаясь с нечеловеческой, медленной силой, начали ломать почерневшие бревна. Дом с страшным скрипом и предсмертным стоном сложился, как карточный домик, подняв в воздух облако пыли, щепок и тлена. К счастью, внутри никого не было — все были на улице, у колодцев.