Книга Пленница Его величества, страница 30 – Анастасия Миллюр

— А если это был только первый дар, госпожа из другого мира?

Запах его кожи был тёплым, острым, как пролитая кровь. И в нём — опасное обещание.

Мир на мгновение рассыпался.

Я замерла. Сердце сбилось с ритма, грудную клетку будто сжали изнутри. Он не мог знать. Не должен был. Это… это невозможно. Я ни разу не говорила. Никому. Даже намёком.

Но он сказал — спокойно, как если бы обсуждал мою причёску. «Госпожа из другого мира».

Он знает.

И если он знает это — что ещё ему известно? Кто он на самом деле? Каковы границы его власти?

Я заставила себя дышать, выровнять лицо, удержать выражение холодной отстранённости. Но внутри — тревожный рой. Сомнения. Надежда. Страх. И ещё нечто… опасное.

Может, он — ключ. Может, он — ловушка. Но если я хочу перестать быть наблюдателем — мне придётся рискнуть. Принять игру. Быть не просто в ней, а в её центре. Там, где раздаются команды, а не получают их.

Я смотрела на него, уже по-другому.

— Откуда ты знаешь? — прошептала я, не узнав собственного голоса. Он сорвался — срывался — с губ, как первый шаг в бездну. — Что именно тебе известно обо мне?

Он молчал, и в этой тишине я услышала: он знает больше. Намного больше. Но будет говорить только на своих условиях.

— Ты неуязвима для магии, — сказал он наконец. Тихо, спокойно, но с той тяжестью, от которой внутри всё сжимается. — Меня нельзя обмануть. Я чувствую каждую ложь. Каждую эмоцию. Всех… кроме тебя.

Он сделал паузу и добавил:

— В имперской библиотеке есть упоминания о таких. Души, что приходят из-за пределов мира. Их не касается ни магия, ни пророчества. Ты — одна из них.

Он смотрел на меня не как на пленницу. Как на загадку, к которой слишком долго никто не мог подобрать ключ.

Я не хотела впечатляться. Не хотела чувствовать ничего, кроме недоверия. Он — хищник, я знала это. Он манипулирует, играет, подводит к краю, чтобы посмотреть, как упадёшь. И всё же…

Он дал мне знание. Тайну, спрятанную даже от меня самой. Он не обязан был. Он мог использовать, молчать, оставлять меня в неведении. Но он выбрал рассказать.

Меня охватила тёплая, опасная дрожь — не от страха, а от ощущения прикосновения к чему-то великому. Как будто он приоткрыл завесу над чужим замыслом, и на миг допустил меня в ту часть мира, куда не впускают никого.

Я поймала себя на том, что в первый раз хочу услышать больше.

— Почему ты рассказал мне это?

Он не сразу ответил. Смотрел — долго, пристально, будто взвешивал не вопрос, а саму меня. Потом медленно — так, как режут по живому, но с ласковой точностью — сказал:

— Потому что ты уже в игре, хочешь ты того или нет. А в игре незнание убивает быстрее, чем клинок.

Он вновь поднял бокал, не сводя с меня взгляда.

— И потому, — продолжил он и сделал глоток того вина, что я отвергла, — что я предпочитаю союзников осознанных. А врагов… — пауза, лёгкая, как дуновение перед бурей, — достойных.

На его губах заиграла та же тень улыбки, что раньше — не мягкая, а как метка: след от когтей.

Он поставил бокал на край стола и выпрямился. В его взгляде больше не было улыбки — только расчет, холодная внимательность.

— Я ищу глаза, которые видят то, что другие не замечают, — произнёс он. — Уши, что слышат тишину между словами. И язык, способный сказать правду… вовремя.

Он подошёл ближе, так близко, что я чувствовала, как вино и специи тлеют на его дыхании.