Книга Цветы и тени, страница 37 – Марта Трапная

К вечеру мы приехали в город, чей вид мне нравился куда меньше, чем название — Кошура, хотя и название казалось мне неблагозвучным.

Здесь было целых четыре постоялых двора и мы объехали их все, прежде чем остановиться — разумеется, в последнем. Никогда не считал себя чересчур требовательным. Спал же я на лавке в доме повара, и ничего. Нос не морщил, губы не поджимал. Но здесь мне все время хотелось выйти на воздух или хотя бы умыть лицо и руки до скрипа. Мои спутники разделяли мои ощущения: из первых трех домов мы вылетели, будто нас оттуда гнали пинками. Вонь, грязь, липкий воздух, желтый дым.

В четвертом было все то же самое, но народу внизу сидело меньше, и на хозяине была соломенного цвета рубашка, а поверх нее — жилет из белой овчины — не засаленный, не облитый помоями, не пропахший застоялым потом, как у остальных. Будь моя воля, и будь здесь потеплее, я бы лучше ночевал в поле.

Мы заплатили за две последние комнаты, причем одна из них была такой тесной, что там мог поместиться только один человек. Другая была попросторней, зато в ней не было кровати — на полу лежал широкий кочковатый тюфяк, который при нас девушка застелила чем-то вроде чистого покрывала. По крайней мере, она сняла его с веревки во дворе, и я видел, как она проверяла, высохло ли оно — значит, точно стираное.

Мирча с Тудором видимо, ожидали, что я не стану спать на полу. Но Захарий рассудил иначе.

— Нет, мы хоть и инкогнито, но я бы не стал оставлять принца на ночь без охраны. Так что если кто-то хочет провести ночь на кровати, может отправляться в собственную… опочивальню.

При желании, правда, мы могли бы уместиться все вместе на этом тюфяке, хоть и в тесноте. Но Мирча не захотел тесниться и сказал, что одну ночь поспит как граф, не слыша нашего храпа. Мы засмеялись. Никто из нас не храпел, и мы все это отлично знали.

Вначале я хотел спуститься вниз один, послушать, о чем говорят другие постояльцы, но Захарий снова решил быть моим телохранителем и направился вместе со мной. А с двумя незнакомыми путниками, как известно, разговаривают куда менее охотно, чем с одним. Мы втиснулись на лавку возле входа, я пил что-то, по вкусу больше всего напоминающее жареный ячмень, разведенный водой, и думал, что моей лошади этот напиток понравился бы куда больше, чем мне. Захарий и вовсе насупившись смотрел в кружку, но не сделал ни одного глотка.

Я пытался вслушаться в разговоры, но слышал только монотонный гул.

— Ничего не понимаю, — пожаловался я Захарию. — О чем они говорят?

Захарий пожал плечами.

— Я не вслушивался. О чем они могут говорить? Меня волнует, почему здесь все постоялые дворы забиты, как в ярмарочный день, хотя ярмарка не здесь?

— Беженцы? — Вспомнил я.

Голова была тяжелой, думалось с трудом. Я будто бы и не помнил, для чего я здесь. Захарий меня ткнул локтем в бок. Тычок получился ощутимый, я даже вскочил. Попытался вскочить, но лишь поднял голову со стола.

— Вы спите, — сказал мне Захарий, — и я едва глаза держу открытыми. Пойдем спать.

— Пойдем, — согласился я, но вместо того, чтобы пойти в сторону лестницы, которая вела в наши комнаты, направился к выходу и выскочил на улицу, хотя был без верхней одежды.

Мороз пробрал меня до самых костей. Я отошел к забору, набрал пригоршню снега и приложил к вискам, растер холодными пальцами шею. Все во мне говорило, что отсюда надо уходить. Но куда? Стояла глубокая тьма, даже звезд не было. Я выглянул за забор — дома походили на коробки с темными слепыми окнами. Даже дорогу спросить не у кого. И лошадям нужен отдых, им тяжелее, чем нам. А уж они, разгоряченные после дня скачки, точно не могли ночевать в снегу. Нам и костер-то разжечь сейчас будет не из чего.