Книга Хозяйка горного перевала, страница 94 – Мириам Агирова

Вечерние сумерки уже давно уступили место ночной темноте, а я никак не могла заставить себя встать с бревна и войти в дом. Мне казалось, что стоит только это сделать, как я тут же дам волю слезам.

Это было странное, непривычное для меня состояние. Даже в двенадцать лет, когда хоронила дедушку, я чувствовала не столько детскую скорбь, сколько взрослую, осознанную боль утраты. Он был тем единственным, кто видел во мне не просто ребёнка, а формирующуюся личность, кто верил в мои силы и поддерживал мои мечты. Его смерть стала для меня настоящим ударом, затмившим даже горе от потери матери, которая, хоть и была моей матерью, никогда не понимала меня так глубоко.

Когда же жизнь преподнесла ещё один, казалось бы, невосполнимый удар – предательство мужа, – я ощутила себя опустошённой. Не было гнева, не было ярости, только эта глухая, всепоглощающая печаль, которая грозила вырваться наружу при малейшем толчке. Я боялась этой слабости, боялась дать волю слезам, потому что знала – они могут захлестнуть меня с головой, унести в пучину отчаяния, из которой, возможно, уже не будет возврата.

Шорох за спиной, а вслед за ним и тяжёлый вздох, полный укоризны, заставил меня обернуться.

— Не спится, миледи? – чуть слышно спросил Олберт, усаживаясь рядом.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от мерцающих звёзд. Они казались такими далёкими, такими безразличными к моим внутренним метаниям. Быть или не быть… точнее, брать или не брать с собой детей? Вот в чём вопрос.

— Неспокойно мне, Олберт, – прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. – Будто совершаю непоправимое. Словно стою на краю пропасти, и каждый мой шаг ведёт к падению.

Он помолчал, скользя взглядом по моему лицу и словно пытаясь уловить хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы ухватиться.

— Вы о детях, – догадался он и опустил голову.

Кажется, я даже уловила прозвучавшее в его голосе понимание, которое, как ни странно, не принесло облегчения.

— Угу, – ответила я, забыв о всякой аристократической сдержанности. – Я не представляю, что делать. Оставить их здесь – значит обречь на верную гибель. Но и брать с собой рискованно… Они ведь никому не нужны, Олберт. Даже те, кто мог бы о них позаботиться, отмахнулись, как от назойливых мух.

Провела рукой по лбу, чувствуя, как на нём выступает холодный пот. Мысли метались в голове, как загнанные птицы, не находя выхода. Каждое решение казалось одинаково ужасным.

— А может, лучше спросить их самих? Вдруг они сами захотят перемен, даже если эти перемены будут пугающими?

— Вы думаете, это будет правильным? Они же еще дети…

— Они давно не дети, Ваша Сиятельство, — удрученно покачал головой Олберт. — Они видели и пережили больше, чем многие взрослые. Их души закалились в испытаниях. Вы правильно сказали – они сироты. Без кровного родства и магической привязки. Без рода, без семьи.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в теле. Решение еще не было принято окончательно, но в воздухе уже витала какая-то новая, неожиданная определенность. Тяжесть не исчезла полностью, но она стала более управляемой. Действительно, почему эта простая мысль не пришла мне в голову раньше? Ведь это так просто.

Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся гнетущей, теперь ласкала кожу, принося с собой не только свежесть, но и новую решимость. Звезды, что еще недавно казались безразличными наблюдателями моих терзаний, теперь мерцали как маяки, освещая путь вперед. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как уходит напряжение, сменившись легкой, но уверенной силой.