Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 5 – Алисия Небесная

Меня охватывает трепет, будто ледяные руки касаются моего сердца. Я не могу поверить в это. Не могу смириться с реальностью. Но истина обрушивается на меня, как удар молота. Они больше не придут. Никогда.

— Они выжили? — Мой голос звучит чуждо. Он дрожит, но в нём нет слёз — только холодная, беспросветная ярость.

Тётя молчит, и это молчание страшнее любых слов. Я вижу, как её пальцы нервно сплетаются, как она смотрит куда-то вдаль, избегая моего взгляда.

— Да, — наконец выдавливает она, и её голос звучит так, словно она говорит через силу.

Мир вокруг меня рушится. Я цепляюсь за простыню, словно это может удержать меня от падения в бездну. Пальцы сжимаются так сильно, что костяшки белеют, а ногти впиваются в кожу.

— Суд… — Она сглатывает, и её горло судорожно дёргается. — Суд ещё идёт.

Моргаю, пытаясь осознать её слова. В голове словно туман, но я всё равно смотрю на неё, не веря своим ушам.

— Как это «идёт»? — мой голос звучит хрипло, почти шёпотом, но в нём всё равно слышна сталь.

Она отводит глаза, и в её взгляде я вижу боль, смешанную с отчаянием.

— Они из сильных семей. Наследники. Их защищают.

Взгляд цепляется за экран телевизора, который стоит в углу комнаты. Я даже не помню, когда он появился здесь, но сейчас я вижу его отчётливо. На экране мелькает бегущая строка, и я читаю:

«Скандальное дело о смертельных гонках: виновные до сих пор на свободе.»

«Сын главы стаи пум требует прекратить процесс.»

«Оборотни против закона: удастся ли наказать виновных?»

Холод сковывает меня изнутри. Я чувствую, как кровь стынет в жилах, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.

— Они даже не в тюрьме? — выдавливаю я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Под стражей, — отвечает тётя, но её голос звучит так, будто она сама не верит в то, что говорит. — Домашней. Их семьи делают всё, чтобы вытащить их, Мира.

Вытащить. Оправдать. Эти слова эхом отдаются в моей голове, словно молот, бьющий по наковальне.

Меня трясёт. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна гнева, которая грозит захлестнуть всё вокруг. Я потеряла всё — свою семью, свою жизнь, свою веру в справедливость. А они… они просто сидят в своих домах и ждут, когда всё уляжется.

— Они не должны уйти от наказания, — голос звучит неожиданно ровно, спокойно, но в нём чувствуется угроза. — Они не должны уйти просто так.

Тётя смотрит на меня с болью, но я вижу, что она понимает: я не отступлю. Закон для них не существует. Для меня он тоже не существует, пока они остаются безнаказанными.

— Закон разберётся… — тихо произносит она, но я уже знаю, что это ложь. Закон — это лишь инструмент в их руках, и он никогда не будет работать против них.

Шум, гам, суета. Люди движутся по терминалу слаженно, как шестерёнки в механизме. Тележки грохочут по плитке, ленивый голос диспетчера растекается по динамикам, обволакивая бесконечную череду рейсов.

Обычно я уезжаю сразу — приземлился, вышел, сел в машину. Но не сегодня.

Сегодня я жду.

Наводчик должен быть среди прибывших. Тот, кто знает, где прячутся трое оставшихся из группировки.

Толпа рассеивается. Лица сливаются в серую массу. Я быстро сканирую пространство — взгляд, жест, несоответствие.

Выходят пассажиры рейса из Стамбула.

Он среди них.

— Задерживается, — негромко говорит Дорохов. Стоит чуть в стороне, внешне спокоен, но я чувствую его напряжение.