Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 94 – Ри Даль

— Вы обещали не мешать, — напомнил Вяземский, не обернувшись. — И будет не лишним, ежели поспособствуете.

— Но чем, сударь? — недоумевал Толбузин.

— Документацией, — коротко ответил начальник полиции.

Мы дошли до моего рабочего места, где я продемонстрировала записи моего отца. Все служащие не спускали с нас перепуганных и вместе с тем любопытных взглядов.

— Очень хорошо, — заключил полисмен, ознакомившись с фрагментами записей, на которые я указала. — Осталось последнее дело.

— Это какое же? — проблеял Климент Борисович.

— А вот и наше дело, — проговорил вполголоса Вяземский. — На ловца и зверь бежит.

В этот момент порог конторы перешагнул Иван Фомич Лебедев, который как раз зашёл с целью очередной важной договорённости. Гавриил Модестович, я и начальник полиции уставились на него в упор. Толбузины и сотрудники конторы перевели взгляды в том же направлении.

Лебедев застыл при входе, осознав, что тут творится нечто, предвещающее лично для него нежелательные повороты событий. И, разумеется, поспешил удалиться. Двое полицейских, оставленных на карауле у входа, среагировали немедленно, после чего Ивана Фомича препроводили обратно в контору под белы рученьки и повели прямиком в кабинет начальника станции, где ему предстоял допрос по всей форме.

— Это же какое-то безобразие! Варварство! — возмущался купец, добираясь до хорошо знакомого ему помещения.

— Ну, что вы, Иван Фомич? — ответил инспектор, придерживая двери. — Вы ведь сюда и намеревались попасть. Отчего же теперь шумите?

— Потому что я ничего не понимаю! С какой стати меня, честного человека, неволят среди бела дня?!

— Поберегите красноречие для более уединённой беседы. Пелагея Константиновна, прошу, — Вяземский дождался, когда я войду последней, а затем прикрыл дверь.

В кабинете начальника станции оказались в сборе непосредственно сам начальник станции, его вездесущий и, как всегда, «нарядны» ещё с вечера сынок, инспектор, Лебедев, я и три сотрудника полиции. Дальше разговор повёлся в приватной обстановке. И чем дальше заходило общение, тем страшнее было смотреть на Климента Борисовича: его седые волосы и бакенбарды, казалось, вот-вот зашевелятся.

Всё, о чём повелась речь, не стало для меня открытием или откровением. Поначалу Иван Фомич, конечно же, всё отрицал. Однако факты были против него, а самое ценными, само собой, являлись признания Семёна Трофимовича Кувалдина, который сдал своего заказчика с потрохами.

— Я это так просто не оставлю! Меня оболгали! — продолжал возбухать Иван Фомич, когда его выводили уже обратно из конторы, чтобы отправить в полицейский участок, где для него уже заботливо подготовили вакантное место. — Это самосуд! Клевета!

— Разберёмся, — из раза в раз повторял начальник полиции, не обращая никакого внимания на вопли арестанта. — Поехали.

Лебедева втолкнули в полицейский экипаж. Повозка тронулась с места и под пристальными взорами работников станции, высыпавшись на улицу и наблюдавших за зрелищем, унеслась вдаль.

— Ну-с, господин Толбузин, — повернулся полисмен к Клименту Борисовичу, — а как насчёт вас?

— Меня? — начальник станции уже был бледен, как мел, и трясся мелкой дрожью.

— Вас-вас, — кивнул полицейский. — К вам тоже имеются кое-какие вопросы. Требуется прояснить.