Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 91 – Ри Даль

Гавриил Модестович высился над ними и пытался перевести дыхание. Я тоже старалась отдышаться, а попутно осматривалась. Первое, за что зацепился мой взгляд, — маленькая девочка, годин восьми от роду, бледная и неподвижная. Она лежала на кровати у стены на спине со сложенными на груди худыми абсолютно белыми руками.

— Сёмушка! Сёмушка! — навзрыд причитала женщина, обнимая воющего мужа. — Пошто ты так со мной-то, Господи?! Пошто?! Горе-то какое-то! Горюшко нестерпимое!..

Они оба плакали и раскачивались из стороны в сторону. Пламя свечи нервно подрагивало, словно всякий раз пугалось страшного рёва безутешных родителей. Их маленькая дочурка оставалась недвижима, а её застывшее лицо больше не выражало никаких эмоций, хотя ещё хранило следы недавних мук. Отныне бедное дитя уже отмучилось. Господи, спаси и сохрани...

— Пошто сиротой меня чуть не оставил?! Пошто греха столько на душу взять хотел?! Пошто ты так, Сёмушка?!.. — Марфуша роняла слова одно за другим, окончательно уйдя в свою скорбь. Кажется, Семён не внимал ей, а окончательно зарылся в собственное страдание.

Тем временем мой взгляд упал на пустую бутылку в углу будки. «Шустовъ». Край этикетки был оторван. Я не стала примерять тот обрывок, что некогда нашла на путях, да и не было у меня его с собой, но уже твёрдо знала, что подойдут они друг к другу, как кусочки мозаики.

Гавриил Модестович наконец отдышался. Строго оглядел несчастных супругов, понял, что больше они не представляют опасности, а затем проследил за моим взором. Вскоре он увидел то, на что глядела я. Его тяжёлый усталый взгляд заставил меня повернуться. Мы не сказали друг другу ни слова, но в них и не было нужды. Вяземский вздохнул, я поджала губы.

Раньше казалось, что, обнаружив преступника, первым же делом кинусь его душить и поносить последними словами. Однако сейчас мне не хотелось ни того ни другого.

— Ну, что, Семён?.. — наконец заговорил инспектор, придвигая себе стул. — Расскажешь зачем жену погубить хотел? Да и себя заодно?

— А что рассказывать? — глухо проговорил Кувалдин. Он вытер рукавом рубахи мокрую слипшуюся бороду. Взгляд у него был совершенно отсутствующим, словно ему всё-таки удалось исполнить последнюю задумку. — Жития-то мне больше нет...

— Тебе-то, может, и нет, а невинную душу отправлять на тот свет тебе права никто не давал.

Семён повернулся к Вяземскому и долго глядел тому в лицо. При этом лицо у самого Семёна ничего не выражало.

— А у кого ж такое право есть? — вопросил он надломленным голосом человека, который всё потерял.

— У бога, — ответил инспектор.

— У бога... — повторил обходчик. — Бог-то нашу Дунечку и прибрал. А нам-то на кой теперь жить?

— Не гневи! Не гневи Господа! — воскликнула Марфуша. — Не гневи, Семён! Дунечка наша... Дитятко единственное!.. Дуняша!.. — голос её сорвался на плачь.

Кувалдин безучастно сидел в её объятьях и не шевелился.

Я присела на лавке в углу и наблюдала за этой душераздирающей сценой. Нужно было дожать, добраться до сути. Но так тяжко стало на душе, что я сама едва не рыдала.

— Я ведь всё... — проговорил Семён. — Всё для Дунечки сделал... Даже того, чаго делать не можно, а всё равно сделал... А она вот...

Он замолчал. И тогда вступил инспектор:

— Что ты сделал, Семён?