Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 92 – Ри Даль

Последовало долгое молчание. А затем Кувалдин ответил:

— Страшное сделал. Страшное. Грех на душу взял. Только чтоб Дунечка оправилась.

— Ничего ты не сделал! Не сделал! — закричала Марфуша и бросила расцеловывать мужу в порыве какого-то безумия. — Не сделал! Не сделал!..

— Сделал, — Семён аккуратно отстранил её. — Сделал, Марфуша.

— Так поведаешь нам? — спросил Гавриил Модестович.

Кувалдин скорбно кивнул:

— Поведаю. Всё поведаю.

— Полагаю, болт на путях ты подпилил? — подтолкнул его в нужном направлении Вяземский.

Обходчик поначалу будто бы удивился, но потом снова кивнул:

— Я.

— Зачем?

Он вздохнул:

— Надо так было. Только я ж не думал, что так всё выйдет... Да петуш ведь тоже не думал, а в суп попал...

— Рассказывай, Семён. С самого начала.

Последовал новый вздох. Кувалдин высвободился из объятий жены, отсел к кровати, на которой лежала Дунечка, поправил ей простынку и вновь заговорил:

— Думал, один раз всего. Решусь — оно ж меня станется. Что мне в аду гореть опосля жизни, что при жизни свету белого не видеть — что за разница? Так хоть где-то житие будет. Делов-то невесть как хлопотно. Одна душа за другую. За родную-то душу... А Дуняше же лекарство хорошее отыскали. Дохтор божился — дорогое да жуть какое лечебное... Ну, я к начальнику-то станции, Константину-то Аристарховичу, а он в отказ. Говорю: отработаю всё, по гроб жизни должен буду, а он — нет и нет, заупрямился. Говорит, себя пожалей, что ж ты, совсем уж скоро допьёшься. Моралей мне читать стал, застыдил. Мол, и так ты в долгах как в шелках... И вот молиться я стал. Уж не знаю, кто молитву-то мою услыхал — бог али ещё кто другой... Да только деньгами-то меня и сманили. Говорю же: делов-то — болтик один, а там уж дело, считай, сделанное. Увести подальше, да разговор завести, да на жалость надавить, да водкой угостить... Водку-то мне добрую дали, чтоб уж наверняка...

— Ты собирался опоить моего отца? — спросила я, не веря своим ушам.

— Глоточек всего, — оправдывался Кувалдин. — А там уж, говорят, кому надо пожалуют. Начальник станции на службе пьянствует — скандалу не оберёшься...

— Зачем? — задал вопрос Гавриил Модестович. — Ты хотел, чтоб его уволили?

— Не я, — ответил Семён. — Кто денег пообещался, тот и хотел. Моё дело маленькое было. Питьём соблазнить, да в нужное время привести...

— Мой отец не пил алкоголя, — отчеканила я.

— То-то и оно, Пелагея Константиновна, то-то и оно, — обходчик вздохнул. — Не стал он пить, а стал ругаться, да последними словами меня крыть. А тут поезд как раз. Руки как-то сами зачесались...

У меня тоже, признаться, руки в тот момент зачесались, но я не пошевелилась, не дала себе спуску.

— Да что ж ты такое городишь, Семён?! — попыталась его остановить Марфуша. — Зачем наговариваешь на себя?!

— Не наговариваю. А самую, что ни есть, правду толкую, — произнёс он глухо.

— Значит, не намеревался ты убивать Константина Аристарховича? — задал следующий вопрос инспектор.

Марфуша опять зарыдала, но на этот раз совсем тихо, печально, уткнувшись лицом в ладони.

— Намеревался али нет, а наказ был строгий дан — что начальника загубить надобно. За то и платили. Наказ и исполнил.

Рыдания Марфуши переросли в протяжный вой, но никто не обращал на неё внимания.

— А склад с углём? — спросил Гавриил Модестович. — Твоя работа?