Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 42 – Ри Даль

Но в следующую секунду Вяземский наклонился ещё немного. Последние сомнения в его намерениях отпали. А я вдруг растерялась и не знала, как себя вести. Была удаль и задор куда-то подевались.

— Гавриил Модестович, вы уверены, что нам стоит?..

— Тихо, — не успела я договорить, как он прижал ладонь к моему лицу.

Я выпучила глаза от неожиданности, уже не понимая, чего ожидать. Но тут инспектор внезапно отнял от меня свои руку и бросился куда-то в сторону.

— А ну, стой! — услышала я почти сразу, как только Вяземский оказался за углом. — Попался!

— А-а-ай! Пустите!

Я бросилась на крик, столь душераздирающий, что не оставалось сомнений, что кому-то требуется помощь. Я даже пока не понимала, кому именно и что сейчас увижу, но уж совершенно точно не рассчитывала застать картину, которая открылась передо мной, стоило только обогнуть стену.

— Пустите! Пустите! — истошно верещал пойманный преследователь.

— Отпущу, если скажешь, чего тебе надобно, — предупредил Вяземский.

— Господь милостивый! Прошка! — воскликнула я и кинулась их разнимать. — Гавриил Модестович, пощадите его! Он же ребёнок!

— Этот ребёнок вас и преследовал, — констатировал инспектор. — Верно я говорю? Ты шёл за барышней с самого утра?

Несчастный Прошка трясся от испуга и не мог двух слов связать, только мямлил что-то и хныкал, умоляя его пощадить.

— Да не со зла же я, сударь! Не со зла!

— Ты или не ты? — строго чеканил князь, не выпуская мальчугана.

— Да оставьте ж его, — решительно вмешалась я и выдрала Прошку из рук Вяземского. — Глядите, на нём же лица нет?

— Может, лица на нём и нет, но намерения какие-то есть, — заключил Гавриил Модестович. Он не спускал глаз с маленького посыльного и до сих пор был наготове, чтобы схватить его и не дать уйти.

Но Прошка бежать и не пытался. Он, видать, такого страху натерпелся, что теперь мог разве что сопли размазывать по лицу.

— Ну, тише-тише, — успокаивала я. — Тебя никто не обидит.

— Так зачем ты за Пелагеей Константиновной следил? — продолжал давить Гавриил Модестович. — Подослал тебя кто?

Несчастный мальчуган замотал головой:

— Никто меня не подсылал, сударь. Никто. Христом-богом клянусь, никто.

— Мы тебе верим, — спокойно объясняла я. — Ты только скажи, чего хотел?

— Ничего… — бедолага снова завертел головой. — Совсем ничего дурного-то не хотел.

— Зачем же прятался? — спросил Вяземский.

— Не прятался я. А хоронился от посторонних.

— Здесь нет посторонних, — сказала я. — Тут все свои. Тебе нечего бояться.

— А я боюсь. Страсть как боюсь, барышня, — промямлил Прошка.

— Чего ты боишься? — уточнил Гавриил Модестович.

— Человека злого, недоброго.

Инспектор нахмурился:

— Что же это за человек?

— Не знаю, не знаю… — Прошка расплакался, и мне опять пришлось его утешать, пока он немного не оклемался. — Знаю только, что человек злой, потому что зло делает.

— Вот как? — спросил инспектор. — Что же конкретно он делает?

— Конкретно — ничего… — проворчал мальчуган, возможно, не поняв смысл слова «конкретно». — А зло в нём есть… большое зло.

— Прошка, — ласково позвала я, — расскажи толком: что случилось? Почему ты за мной шёл?

— Поговорить хотел с вами, барышня, — он хлюпнул носом и отёр грязным рукавом лицо.

— Поговорить? Ну, хорошо, говори.

Мальчик покосился на инспектора, и я поспешила заверить: