Онлайн книга «Станционные хлопоты сударыни-попаданки»
|
— Не помню… — Постарайся, Прошка, — настаивал он. — Борода, может, у него была? Шапка какая-то особая? — Не помню… Не помню… — мальчик совсем раскис и принялся плакать по новой. — Может, станы или ботинки заметил? — не отставал инспектор. — Не помню… — Гаврил Модестович, — прервала я, — не давите на него. Он так только больше путается. — Пелагея Константиновна, вы понимаете, что это значит? — Да, понимаю, Гавриил Модестович, — ответила по возможности ровно и спокойно. — Понимаю, как никто другой. И я сразу говорила, что такое вполне вероятно. Вот только меня никто не слушал. — Но теперь у нас есть живой свидетель… — Никакой я не свидетель, сударь! — заголосил Прошка. — Я зря я вам всё рассказал! Зря!.. — Не зря, — поспешила я его успокоить. — Ты правильно сделал, что рассказал. Лучше бы сразу это сделал. Хоть бы на похоронах ко мне подошёл. Я бы всё поняла. — Хотел я на похоронах вам сказать, — признался мальчик, — да и боялся… И сейчас боюсь… — Тебе нечего боятся, — заверил инспектор. — Мы не выдадим тебя. Но будет лучше, если ты хоть что-нибудь вспомнишь. Прошка опять сморщился от поступающих слёз: — Хоть режьте меня, ничего больше не знаю… — Не будем мы тебя резать, — терпеливо объясняла я. — И никто не причинит тебе зла, обещаю. Он глянул на меня жалобно и моляще, и сердце моё защемило от боли. — Ну, хоть скажи, какого роста был тот человек? — снова спросил Гавриил Модестович. — Хоть это ты помнишь? Я уже хотела попросить его закончить допрос, как вдруг Прошка сказал: — Росту, помню, великого был… — Насколько великого? Мальчик перестал плакать и внимательно оглядел инспектора: — Не как вы, сударь. Другого росту, меньшего, но всё равно великого. Выше Константина Аристарховича, Царствие ему небесное… — Ну, хоть примерно? — ласково попросила я. — Кто примерно такого же роста, как тот человек? Прошка задумался, а потом сказал: — Как Фёдор Климентович. Как Толбузин… Глава 27. Мы ещё раз пообещали Прошке, что сохраним его тайну и никому не выдадим, пока сами не дознаемся, о ком в действительности шла речь. Однако и у меня, и у Вяземского одновременно засела в голове одна мысль, навязчивая и жестокая, не дававшая покоя. — Если так рассудить, — начал инспектор после долгого молчания, когда мы уже снова выбрались на дорогу, ведущую к моему дому, — получается вполне правдоподобная картина… — Ох, Гавриил Модестович, вздохнула я, мне и верится, и нет, что… — я осеклась, но князь и так прекрасно знал, чем заканчивалась моя мысль: что Фёдор Толбузин не просто каким-то образом причастен к случившемуся, он и есть — главный виновник, преступник. Убийца… — Возможно, случилась некоторая ссора, — продолжал рассуждения Вяземский. — Вот только что им было делить? — возразила я. — Но ведь Фёдор Климентович работает на станции. Быть может, провинился в чём-то. — Он приступил к работе на следующий день после происшествия. До этого он бездельничал. — Тогда, вероятно, он пытался заполучить этот пост, а ваш отец не одобрял? — И снова нет, — раздражённо выпалила я. — Фёдор никогда не горел желанием участвовать в работе станции. Вы же сами видите, как он отлынивает от своих обязанностей. — В таком случае в конфликте могла быть замешана третья сторона… — мягко подвёл к новой догадке князь. |