Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 47 – Ри Даль

— Ах, вы совершенно правы! — радостно воскликнула мама. — Она вся в отца…

И тут же осеклась.

За столом повисло молчание — плотное, неловкое. Даже чай, казалось, остыл быстрее обычного.

— Мы все глубоко скорбим, — подала голос мать Фёдора, аккуратно складывая салфетку. — Потеря такого человека — тяжёлое испытание.

Климент Борисович медленно кивнул.

— Я вновь приношу вам искренние соболезнования, Евдокия Ивановна. Константин Аристархович был мне, как-никак, другом. Его до сих пор не хватает… всем нам.

Я внимательно следила за его лицом, пытаясь уловить фальшь — слишком правильную интонацию, слишком выверенную скорбь.

— Впрочем, — сказала я неосторожно, — в некотором смысле его кончина обернулась для вас положительным исходом.

— Пелагея! — строго одёрнула меня мама.

— Разве я неправду говорю? — не отступила я. — Климент Борисович заметно улучшил своё положение.

— Прекрати, — почти прошептала мама.

Я замолчала.

— Простите нас, — обратилась она к Толбузиным. — Горе делает язык несдержанным.

— Ну что вы, — мягко сказал Климент Борисович. — Я прекрасно понимаю, как непросто вам сейчас обеим приходится. У меня нет никакого права держать на вас обиду.

— Исцеление после утраты, — вдруг произнёс Фёдор, — возможно лишь исцелением любовью.

Он посмотрел на меня так выразительно, что мне захотелось не исцелить, а испепелить его взглядом.

— Как вы прекрасно говорите, Фёдор, — умилённо сказала мама. — Воистину, слова ваши — прямо бальзам на душу.

— Ну, что вы, Евдокия Ивановна, для вашей дочери мне никаких слов не жалко.

Так и хотелось вставить, что свои драгоценные слова Фёдор вполне может оставить при себе — я не обеднею, а ему ещё пригодятся, чтобы окучивать менее взыскательных девиц, но этот миг снаружи донёсся какой-то протяжный, тревожный звон.

Колокол.

Потом ещё один. И ещё.

— Что это? — разом переполошились все присутствующие.

Я поняла первой:

— Пожар.

— Что?.. — вздрогнула мама.

Я уже бросилась к окну. Над крышами поднимался дым — густой, тёмный.

— Это где-то рядом со станцией, может, даже прямо на станции, — сказала я.

— Не может быть, — вскочил Фёдор Климентович. — Вы, должно быть, ошиблись.

— Посмотрите сами, — ответила я.

— Если это угольные склады… — побледнел Климент Борисович. — Это катастрофа.

Я уже направлялась к дверям.

— Пелагея, куда ты?! — вскрикнула мама.

— На станцию.

— Это я должен бежать, — растерянно сказал Климент Борисович.

— Тогда бежим вместе.

Фёдор Климентович замер.

— А что же мне делать?

Я обернулась и бросила, не размениваясь на любезности:

— Продолжайте пить чай. Он гораздо вкуснее водки.

И мы с Климентом Борисовичем выбежали из дома, оставив за спиной встревоженные голоса, навстречу нарастающему звону колоколов.

Мы выскочили из дома почти бегом. Извозчик подвернулся на счастье сразу. Я только успела выкрикнуть, что нам срочно на станцию, как он хлестнул вожжами. Пролётка подпрыгивала на камнях, Климент Борисович держался за борт, а я смотрела вперёд — туда, где над крышами уже поднималось мутное, рыжее зарево.

Чем ближе мы были, тем тяжелее становился воздух. Угольный дым нельзя спутать ни с чем: он горький, липкий, сразу садится в горле. Ещё задолго, как мы смогли разглядеть эпицентр бедствия, лёгкие у нас заложило от копоти.