Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 34 – Ри Даль

— Не стоит так явно смотреть на него, — тихо шепнула мне Евдокия Ивановна. — Обожди до завершения литии.

Я скрипнула зубами и ничего не ответила. Моя мать всё истолковывала на свой лад.

Меж тем уже принялись закапывать могилу. Все осеняли себя крестом, произносились вслед за священником последние слова молитвы. Вот и подошёл к концу момент прощания. Я глянула на маму: её лицо на секунду исказилось, но она подавила свой порыв. Я не понимала, восхищает меня её выдержка или раздражает, или и то, и другое вместе.

Знаю, она любила отца. Они не были близки по духу, но жили мирно и ладно — так, как подобает супругам, и я никогда не слышала, чтобы мои родители хоть раз пренебрегли друг другом, оскорбили или повысили голос, даже если были не согласны в каких-то вещах. Оба они радели за чинный семейный уклад, и того же сейчас желала придерживаться Евдокия Ивановна — не превращаться проводы своего супруга в театр страданий, а проводить с почестями и продолжить жить.

Когда всё было кончено, я взяла её под руку, и мы вместе неторопливо побрели в сторону дома. Остальные участники похорон двинулись за нами. В какой-то момент рядом со мной поравнялся Иван Фомич.

— Дождь перестал, — заметил он, глянув на небо. — Стало быть, ушёл наш Константин Аристархович с миром и в блаженстве господнем.

— И то правда, — согласилась Евдокия Ивановна. — Небо-то расчистилось, — она подняла глаза ввысь. — Да упокоит Господь его душу.

— И дарует Царствие небесное, — закончил купец. — А вам, Евдокия Ивановна, скорейше оправиться от потери.

— Я от своей потери уж никогда не оправлюсь. Отныне у меня единственная радость — моя дочь.

Лебедев выразительно глянул на меня:

— Пелагея Константиновна в вас пошла красотой, так что счастие ей непременно дастся.

— Спасибо вам, Иван Фомич, на добром слове. И за хлопоты ваши благодарствие особое. Вы же почтите нас своим присутствием на поминках?

— Всенепременно. Но разве что недолго. Сами понимаете, дела земные не отпускают даже в столь скорбный день.

— Понимаю, Иван Фомич, понимаю.

Мы продолжали шагать к дому. Я осторожно оглянулась, чтобы узнать, идёт ли за нами Вяземский — он шёл вместе с остальными, и наши глаза вновь встретились. Мне почему-то захотелось улыбнуться, но это было бы совсем некстати, так что сдержала улыбку и снова уставилась перед собой, не переставая размышлять над тем, смогу ли когда-нибудь раскрыть тайну смерти своего батюшки.

Никогда не понимала традицию поминок. Нет, сама по себе традиция оправданная — почтить память покойного, подвести, так сказать, итог скорбным событиям, вместе отгоревать день, когда бренное тело было предано земле. Но, как это часто бывает, поминки по моему отцу довольно скоро переросли в довольно тривиальное, пусть и с налётом печали, светское мероприятие.

Это ощущалось по атмосфере — гнетущей и вместе с тем уже формальной, когда разговоры с персоны Константина Аристарховича потихоньку стали перетекать на другие темы. Я видела, что моя отчаянно старается уделить время всем гостям. Но, возможно, от её усилий лучше становилось в первую очередь ей самой.

Я же старалась держаться особняком. Единственный человек, с кем мне сейчас хотелось говорить, оказался в окружении пришедших господ: Вземского обступили со всех сторон, в том числе начальник станции и Лебедев. Они оживлённо беседовали о чём-то, вряд ли о моём отце. Я наблюдала за ними исподтишка и могла лишь догадываться, о чём ведётся речь.