Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 33 – Ри Даль

Неудивительно, что никто не желал верить, будто смерть его была насильственной и некто может быть к тому причастен. Только Вяземский всё же воспринял всерьёз мои подозрения, но, возможно, не только потому что умел мыслить критически, но и потому что судил непредвзято. Остальных же сбивала с толку размеренная и, в общем-то, неприметная судьба покойного. И правда, кому могло понадобиться причинять вред доброму, ответственному человеку?

Для меня ответ был очевиден — тот, кому его доброта и ответственность стояли поперёк горла.

Я глянула на Климента Борисовича, который почти давился слезами, и едва удержалась, чтобы не скривиться. Его чувства казались почти искренними, если бы не одно «но» — именно у Толбузина и его сына имелись главные основания радоваться произошедшему. Тем не менее, Фёдор горевал ещё отчаяние отца — он то и дело всхлипывал, и мне стало противно. Даже если предположить, что это семейство никоим образом непричастно, их печаль рассеется мгновенно, как только завершатся похороны.

Чтобы не выдать своего раздражения, я прошлась по людскому кругу: Иван Фомич Лебедев тихо сморкался в платок, его жена только-только подавила последние рыдания, но они грозили вновь вырваться наружу. Моя мать вела себя удивительно кротко, смиренно, хотя всю прошедшую ночь я слышала, как она бессильно плачет в подушку, думая, что я сплю. Она пролила за эту ночь столько слёз, что на похороны, похоже, уже не осталось.

Потом случайно встретилась глазами в Прошкой, маленьким посыльным со станции, и он быстро отвернулся. Должно быть, ему было просто стыдно, что он так отчаянно плачет, совсем по-детски, но я понимала настоящую причину — Прошка получал свои копейки из рук Константина Аристарховича и был рад каждой из них. Мой отец фактически приютил мальчишку на станции, он был сиротой, беспризорником, но на удивление ответственным и смышлёным. Мальчик, несомненно, привязался к безвременно погибшему начальнику станции, который дал ему кров и средства к существованию.

Здесь присутствовали и многие другие железнодорожные служащие, да почти все пришли проводить в последний земной путь человека, пусть и небольшого, но уважаемого и даже любимого. Многих я знала лично: например, машиниста Акима Карасёва, обходчиков Семёна Трофимовича Кувалдина и Савелия Игнатова, станционного смотрителя Илью Кузьмича Грачёва, братьев-кочегаров Ивана и Демьяна Зайцевых. Невольно пробежалась глазами по их одежде: все пришли в рабочих бушлатах, кроме Игнатова, но, насколько мне удалось разглядеть, с пуговицами у них всё было в порядке.

После этого я остановилась глазами на высокой статной фигуре инспектора. Словно почуяв мой взор, Вяземский поднял глаза и незаметно для других кивнул мне. Да, наш пакт оставался в силе, и, кажется, Гавриил Модестович в тот момент занимался примерно тем же, что и я — вычислял злоумышленника. Но по отсутствию направленности его взгляда понимала — он так же, как и я, понятия не имеет, кого стоит серьёзно подозревать. Мне все казались одинаково безвинными, но вместе с тем не могла отделаться от мысли, что вероятнее всего и тут не обошлось без Толбузиных. Я вперилась в Фёдора и наконец просекла, что он не может взять себя в руки по самой банальной и омерзительной причине — он, похоже, нетрезв. И так как поминок ещё не было, значит, «заправился» где-то ещё до похорон. Вот же скотина…