Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 32 – Ри Даль

— Ну, вы же слышали инспектора — он всё вам объяснил.

— Я знать не знаю этого инспектора… — пробормотала Евдокия Ивановна и вдруг резко остановилась, повернулась ко мне: — А правда ли, что он — князь?

— Разумеется, — пожала я плечами, хотя уверенности такой у меня быть не могло. Впрочем, с чего бы Гавриилу Модестовичу врать? Тула — небольшой город, тут быстро всё все друг о друге узнают, и придумывать такое — себе же дороже.

— А он женат? — тут же задала следующий вопрос Евдокия Ивановна.

— Мама, — вздохнула я, — ну, откуда мне знать?

— Ты полночи проводишь с этим господином и даже сумела выяснить, женат ли он? — рассердилась Евдокия Ивановна и уставилась на меня, как на предателя Родины. — Знаешь, Пелагея, порой я сомневаюсь, моя ли ты дочь.

Она ещё долго ворчала, качала головой и слала бесконечные вопросы небесам, за что ей такое наказание, затем снова вспомнила о Фёдоре Толбузине и воодушевилась:

— Говаривают, на станции утром неприятность приключилась. А Фёдор Климентович проявил себя храбро, как настоящий герой!

— Кто же такое говаривает? — на всякий случай уточнила я, стараясь не показывать, что готова рвать и метать при этом заявлении.

— Аполлинария Матвеевна сказывала Софье Степановне, а та уже передала Алевтине Петровне…

Дальше всю цепочку сплетни узнавать было не обязательно, потому как первоисточник уже был заведомо предвзятым — Аполлинария Матвеевна приходилась родной сестрой Климента Борисовича, то есть тёткой Фёдору Толбузину. А в этом семействе, как выяснилось, многое может быть сильно искажено.

— Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула Евдокия Ивановна с мечтательным выражением. — Завтра же условьтесь промеж делом о дружественной встрече.

— Мама, завтра же похороны, — напомнила я. Хотя какой был в этом смысл?..

— Кому похороны, а кому и дальше жить, Пелагеюшка, — ожидаемо ответила она. — Нам, живым, ещё многое предстоит в жизни, — мама взяла меня за плечи и легонько встряхнула. — А уж тебе, молодой, так и вовсе только о жизни думать надо. Нагореваться ещё успеется. Сейчас моё время горевать, милая, — она тяжело вздохнула. — Я одна за всех отгорюю, но тебе — дорога в будущее. Не забывай об этом.

Я и не забывала. Особенно о том, что живым предстоит ещё многое — тут мама была совершенно права. Вот только подразумевали мы под этим разное.

Бледное солнце пробилось сквозь пелену туч на несколько секунд, а затем его снова заволокло серой дымкой. Опять стал накрапывать дождь, но никто не обратил на это внимания — скорбь поглотила всех присутствующих. Однако я понимала, чувствовала, что где-то здесь, среди этих печальных лиц прячется то, что принадлежит человеку, в самом деле ликующему в глубине души. Этот кто-то желал смерти моему отцу и очень вероятно совершил нечто, чтобы эту смерть приблизить.

Так кто?.. Кто же это?..

— Земля еси и в землю отъидеши... — распевал отец Иоанн, обходя могилу, в которую уже опустили гроб.

А я тем временем не переставала изучать скорбящих — всех, каждого. Ещё в храме на отпевании украдкой следила за пришедшими и пыталась понять, где же мой истинный враг, истинный губитель отца моего, Константина Аристарховича Васильева — человека по-своему выдающегося, но притом тихого, скромного, совершенно неконфликтного.