Книга Лекарство от измен, страница 8 – Ольга Гольдфайн

Когда Соболевский заходит на кухню в одном набедренном полотенце и с мокрыми волосами, я закрываю руками лицо:

— Сгинь, Аполлон, а то мне кусок в горло не полезет. Может, поднимешься к себе и наденешь что-нибудь?

Этот наглец даже не думает стесняться.

— Вертинская, я думал, что после замужества ты уже знаешь, как выглядят мужики без одежды?

Он нахально садится за стол напротив меня, берёт с подоконника клубничину и жадно начинает всасывать её мякоть, облизывая губы.

Выглядит настолько эротично, что я снова краснею и сглатываю слюну.

— Ладно, тогда открой вино. Что-то мне жарко, — растерянно роняю, не подумав.

Наливаю себе стакан минералки и жадно пью. А этот тролль начинает играть бровями и пошло поглядывать на меня:

— Рапунциль, может, мы того… — кивает в сторону комнат. — После ужина снимем стресс самым древним и надёжным способом?

Вода встаёт в горле колом, а потом устремляется обратно через нос. Я давлюсь и кашляю, из глаз текут слёзы:

— Соболевский, ты совсем ку-ку? Больше ничего придумать не мог?

Беру салфетку и вытираюсь, а пошляк ржёт, довольный своей выходкой.

— И вообще, поменяй мне завтра замок. Как-то неспокойно, что у Голубева есть ключ, — прошу Никиту.

— Завтра не смогу. Я утром в Питер на сессию улетаю. Но дам твой телефон своему товарищу Гене, он тебе позвонит, придёт и всё сделает, — уже серьёзно сообщает мужчина. — Только не вздумай с ним заигрывать. Гена женат и у него двое детей. А если он проявит инициативу, предупреди, что яйца оторву.

— Обязательно, — улыбаюсь и расслабляюсь под хмурым ревнивым взглядом.

И мы начинаем ужинать, перекидываясь колкостями, как в старые добрые времена…

На следующий день я подаю заявление на развод.

Сессия завершена, у меня законные каникулы. Валяюсь с книгой на диване, смотрю сериалы, а между фильмами не забываю повыть в подушку, оплакивая свои потери.

Моё сердце сейчас напоминает высохший сухофрукт: обессилено, лишено радости и медленно умирает. Я даже не пытаюсь заставить его биться в прежнем ритме. Нет рядом человека, для которого оно стучало день и ночь.

Голубев развлекает своими шутками и дарит ласки другой. Интересно, каково это — украсть у подруги любимого мужчину и присвоить себе?

Чем можно оправдать подобное действие?

Я бы не смогла… И не потому, что не хватило бы смелости. Просто не смогла бы после этого в глаза людям смотреть, наслаждаться жизнью, уважать себя и этого мужчину.

В череде слившихся в один мрачный сплин дней были и светлые моменты.

Мне заменили дверной замок. Геннадий оказался молчаливым и хмурым парнем. Он намётанным глазом посмотрел со всех сторон на дверь, уехал на час и вернулся с новым замком.

От чая отказался, денег не взял. Придётся как-то передать материальную благодарность через Соболевского.

Никита звонит каждый вечер. Советует не ныть, а поехать к родителям и пожить у них до его возвращения.

Но я не соглашаюсь. Зная, как мама будет смотреть на меня жалостливыми глазами, а папа курить одну сигарету за другой, решаю не мучить ни себя, ни их.

Голубев не появляется, не пишет и не звонит. Даже не думала, что мне придётся отрывать от себя этого человека с мясом. Каждая вещь в доме напоминает о нём. В нашей жизни так много было хорошего…

Или это я старалась не замечать плохое. Доверяла Валерке, несмотря на его репутацию Казановы. А ведь были звоночки, и не единожды.