Книга Капкан для Бурого, страница 12 – Ольга Гольдфайн

Это Бурый его выключил, когда телефон трезвонил. А мне сказал, что разрядился…

Экран оживает, одно за другим приходят уведомления: пять пропущенных от Таньки (уже паника), два от мамы (лёгкое беспокойство), один от Савки (дежурное «ты жива?»).

Интересно, они в курсе, где я ночевала?

От одного этого вопроса спина покрывается холодным потом.

Савка-то наверняка догадался. Чёртов братишка-предатель, подсунувший меня своему дружку-медведю.

Злость на Бурого, густая и липкая, как дёготь, снова накатывает, наполняя кровь адреналином.

Мне нужно двигаться, что-то делать, иначе взорвусь.

Срываю с себя это розовое платье и швыряю его в дальний угол. Натягиваю старые треники и растянутую футболку, что завалялись в моём шкафу.

Хватаюсь за швабру, как за копьё, и начинаю мыть полы. Жёстко, с нажимом, вымывая из углов не только пыль, но и остатки вчерашнего позора.

Это странное, почти медитативное занятие всегда меня успокаивало и помогало думать.

Ритмичные движения, скрип тряпки по линолеуму, запах моющего средства, перебивающий все другие запахи — идеальный фон для планирования мести.

Мысленно я уже копаю для Бурого яму. Глубокую. С колышками на дне.

Меня сбивает звонок. Танька. Наверняка получила сообщение от оператора, что мой телефон снова в сети. Она как страж на башне: сидит там и бдит.

— Привет, Звезда! — её голос звучит сладко и предательски оживлённо.

Я слышу, как она что-то жуёт и выплёвывает косточки.

Черешню жрёт, заррраза!

— Может, ты сначала поешь, утроба ненасытная, а потом мне звонить будешь? — срываюсь на подруге, наяривая шваброй паркет.

— Стел, да чего ты?.. — Танька приглушает чавканье. — Я тут ягодки ем, Сава на рынок утром ездил, витаминчиков мне привёз.

И у меня в голове щёлкает.

Интуиция, отточенная годами дружбы и совместных пакостей, поднимает голову: здесь что-то нечисто.

Савка — не тот человек, что ездит на рынок за витаминами в семь утра.

— Что за трепетная забота о твоём здоровье? — спрашиваю, замирая с мокрой тряпкой в руке. — Я чего-то не знаю? Ты наконец-то залетела, мать?

На той стороне — гробовая тишина.

Танька молчит, как партизан на допросе, но я понимаю по этому красноречивому молчанию, что заговор раскрыт.

Через мгновение слышу её тяжёлый, сдавленный вздох, будто она скинула с плеч мешок цемента.

— Ничего-то от тебя не скроешь, — сдаётся. — Мы… ЭКО планируем. Уже записались. Не получается естественным путём.

И мне мгновенно становится не по себе.

Горько, гадко и стыдно. Не за неё. За себя.

За то, что слишком глубоко, с обычной своей бесцеремонностью, влезла в личную жизнь самых близких людей.

Моя буря отступает, уступая место другой, более тихой и щемящей тревоге.

— Тань, прости, я не знала… — бормочу, отставляя швабру. — Но вы ведь обследовались? Проверялись?

— Конечно, проверялись, — её голос звучит устало и как-то кисло. — Всё у нас нормально. Идеально, говорят. Просто… не получается. Вот и всё.

«Вот и всё» — это просто сгусток боли. Приговор.

И я слышу в этих двух словах годы надежд, разочарований, горьких тестов и пустых календарей.

Моя собственная мелкая драма с похмельем и хамоватым медведем моментально блёкнет, превращаясь в ничтожный фарс.

И тут во мне просыпается не Стелла — разрушительница гробниц, а Стелла — решала на районе.