Книга Моя. По праву истинности, страница 57 – Виктория Кузьмина

И тогда он увидел, как губы его матери задрожали. Он сжал фотографию в кулаке, и картонка хрустнула.

Селеста вскрикнула — коротко, болезненно, словно он сломал не бумагу, а что-то живое в ней самой. Она тут же расплакалась, бессильно выставив вперед руки, и прохрипела, и в этом надломленном, полном отчаяния и мольбы голосе он не узнавал свою холодную, отрешенную ото всех, кроме него, мать. Стойкую и железную.

— Не надо... пожалуйста... не надо… У меня же больше ничего… Ничего от него не осталось…

Только сейчас, глядя на ее искаженное болью лицо и сравнивая его с тем, что было на фото, он начал замечать контраст. Когда-то у его матери были красивые, круглые, румяные щеки. Не было этих вечных темных кругов под глазами, этих искусанных в кровь губ.

Он не видел ее дрожащей, не видел этих глаз, постоянно залитых слезами. Никогда.

Что я творю? — пронеслось в его голове с ослепляющей ясностью. Ведь это она поддержала его, когда он принял клан. Она была единственным человеком, кто всегда был на его стороне. А что он делает сейчас? Терзает ее, добивает, когда она и так сломлена.

Он выдохнул, и вся злость, все бешенство разом схлынули с него, уступая место острой, пронзительной жалости и стыду. Медленно разжал пальцы, бережно расправил смятый уголок фотографии и положил ее в карман брюк. Не стал читать. Она сама расскажет. Он видел, как ее глаза метнулись к этому движению, полные страха, что он уничтожит ее последнюю связь с прошлым.

Но он не стал этого делать. Вместо этого подошел к ней. Она сжалась, как испуганный ребенок, ждущий наказания, закрывая лицо руками.

Но он не ударил ее. Не кричал. Он просто обнял. Обнял так крепко, как будто пытался защитить ее от всего мира, от самой себя, от боли, что разъедала ее изнутри все эти годы.

Она никогда не любила Гиена. Но вынуждена была обманывать того пока Сириус рос. Была вынуждена запихать глубоко внутрь тоску по своему истинному. И лгать. Лгать и изворачиваться.

Как там говорил Громов? Она просила справедливости и защиты. От деда. Деда которого он перестал уважать в миг когда понял. Именно он обрек мать на одиночество. Он проверну эту ложь и заставил её жить с Гиеном.

А его самого он лишил отца… Неужели все было так плохо, что дед пошел на такую жестокость? Собственную кровь на такие мучения…

Он прижал ее голову к своему плечу и начал медленно, ритмично гладить по волосам, по той самой шелковистой гриве, что когда-то, на фотографии, была рассыпана по плечам того темноволосого великана.

— Тихо, мама, — прошептал он, и его собственный голос дрогнул. — Тихо. Не плачь. Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Она отчаянно покачала головой и захлебываясь произнесла. — Т-ты не… Не примешь…

— Я приму тебя любой. Ты мне сказала, что истинный - подарок богов. Он ведь твой истинный?

Она сжала рубашку у него на груди и подняла голову заглядывая в глаза. Взгляд как омут боли. Озера залитое слезами невысказанной боли. Тоски. Она словно в душу его темную смотрела и пыталась найти подвох. Ложь. Но не было там её. И когда она убедилась в этом тихо произнесла, — Это Мстислав. Мстислав Мори. Твой… Твой отец и мой истинный.

От автора: дорогие девочки! Спасибо вам за ваши комментарии и подарки! Мне безумно приятно видеть, что вам нравится эта история)