Книга Моя. По праву истинности, страница 176 – Виктория Кузьмина

Отчаяние ищет выхода. В одной из бессонных ночей, роясь в старом комоде, она нашла забытую пачку сигарет. Селеста никогда не курила. Сигареты принадлежали Грегу. Он как-то их забыл у неё в комнате, а она спрятала их потому что он уже был старенький и ему по её мнению нужно было бросать курить.

Сейчас этот жест казался актом бунта, пусть и жалкого, против всего: против отца, против судьбы, против собственного бессилия. Она открыла окно, прикурила от зажигалки. Первая затяжка обожгла лёгкие, вызывая спазм и кашель.

Вторая… Голова закружилась, мир поплыл, запах гари смешался с запахом ночи. Она не заметила, как выронила сигарету на ковёр. Пламя с жадностью лизнуло сухую шерсть. Темнота нахлынула быстрее, чем запах палёного успел стать удушающим.

Очнулась она от резкой боли в щеке. Над ней склонилось багровое, искажённое яростью лицо отца.

— Совсем обнаглела?! Сжечь себя вздумала?! Идиотка!

Его голос был далёким, как из-под воды. Она молча отвернулась, поднялась, шатаясь, и, держась за стены, вышла из комнаты, прошла через молчаливый дом, через парк.

Она не помнила дороги. Помнила только, что очнулась уже сидящей на песке у Их Озера. Было холодно. Небо затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Она просидела так несколько часов, не шевелясь, пока её пальцы не посинели, а тело не онемело от холода.

Ни боли, ни страха — ничего.

Её нашли уже под утро. Адар, молча, со злым, озабоченным лицом, приволок её обратно.

А утром она проснулась от того, что мир перевернулся. Волна тошноты поднялась из самого подреберья, выворачивая наизнанку. Потом накатил жар. Сухой, сжигающий, от которого стыла кровь в жилах и гудело в ушах. Тело ломило так, будто её переехал грузовик. Это была не простуда. Оборотни почти не болели, а если заболевали — значит, что-то шло не так на самом глубоком, физиологическом уровне.

Вызванная знахарка, древняя старуха с руками, похожими на корни дерева, долго возилась около неё. Щупала пульс на запястье, на шее, прикладывала ухо к животу, ворча что-то себе под нос. Селеста лежала с закрытыми глазами, пытаясь отстраниться от жара и боли. Потом знахарка отодвинулась. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Селеста открыла глаза и увидела, как старуха смотрит не на неё, а куда-то в пространство, а её сморщенные губы плотно сжаты.

— Ну что? — раздался из дверного проёма голос Адара. Он не вошёл, оставаясь на пороге, как будто боялся заразиться.

Знахарка медленно повернула к нему голову. Её старые, мутные глаза были полны не привычной ворчливости, а какой-то странной, почти испуганной серьёзности.

— Лихорадка… трясучка… ерунда, — прошамкала она, и каждое слово падало, как камень. — Причина не в хвори. Дело в другом.

Она сделала паузу, и в этой паузе сконцентрировалась вся неотвратимость надвигающейся бури.

— Она беременна.

* * *

Кабинет Адара Бестужева всегда пахло старым деревом, дорогим табаком и властью. Но в тот день запах был иным. Отчаянием и холодной жестокостью, витавшими в воздухе гуще сигарного дыма. Селеста стояла перед массивным столом отца, ощущая, как каждая фраза вбивает в неё новый гвоздь.

— Ты должна понимать, Селеста. Должна. От тебя зависит будущее клана.

Она не отвечала, глядя куда-то мимо него, в тёмное окно, за которым угадывались очертания парка. Её золотой клетки. Внутри, под сердцем, теплилась новая жизнь, единственная настоящая вещь в этом кошмаре.