Книга Моя. По праву истинности, страница 174 – Виктория Кузьмина

Адар фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Селесте захотелось провалиться сквозь пол.

— Любит, — передразнил он, скривив губы. — Ты даже представить не можешь, на что способны эти медвежьи недолюдки. На ложь. На подлость. Он выиграл бой, потешил своё эго, и ему хватит. А ты тут рыдаешь, как дура. Наследница Волков? Ты никчемное ничтожество! Позор моей крови.

Он развернулся и вышел, захлопнув дверь. Щелчок засова прозвучал громче грома.

Селеста сползла по стене на пол, обхватив колени. Тихие, сухие рыдания сотрясали её тело. Логика отца была чудовищно убедительной. Кто такой Мстислав Мори для неё?

Несколько встреч, одна ночь, битва. Что он знал о ней? Почему он должен был рисковать всем ради дочери своего врага? Может, она и правда была просто авантюрой, вызовом, способом унизить клан Волков?

Но тогда… метка. Тёплая, живая метка на её шее. Это не мог быть обман.

Или мог? Сомнения, как черви, точили изнутри.

На четвертый, пятый, шестой дни она уже не плакала. Она сидела у окна, уставившись в одну точку на горизонте, где синела полоска леса. Она почти не ела, принесённую пищу отодвигала в сторону.

Сон приходил урывками, наполненный кошмарами: то он шёл к ней через лес, но не мог дойти, то он смеялся, глядя на неё из окна чужой машины. Она чувствовала себя пустой. Выжженной. Ожидание превратилось в пытку, надежда в изощрённую форму отчаяния.

Единственной живой точкой в этом онемении была метка. Иногда, в тишине ночи, ей казалось, что она чувствует сквозь неё отголосок. Не мысли, не слова, а просто волну боли, или ярости, или… беспомощности? Она не понимала. Это только мучило сильнее.

На седьмое утро она уже ничего не ждала. Она просто существовала. Дышала. Смотрела. Мысли вязли в густой, чёрной паутине апатии. Рассвет окрасил небо в грязно-розовый цвет.

И тут тишину разорвал рёв.

Не человеческий крик, а рёв зверя, доведённого до предела. Гулкий, басистый, полный такой первобытной ярости, что стёкла в её комнате задребезжали. За ним — топот ног, лай собак, крики перепуганной прислуги.

— Адар! Выходи, подлый ублюдок! Грязный сукин сын! Я убью тебя, это ты тварь сделал!

Сердце Селесты, казалось, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Этот голос… он был похож. Тот же тембр, та же мощь, но старше, изломанней. Это был не Мстислав.

Она сорвалась с места. Разум отключился, остался лишь слепой, животный порыв. Она отскочила к противоположной стене, сделала два шага разбега и всей силой своего отчаяния, всего накопленного за неделю ужаса, ударила плечом в массивную дубовую дверь.

Раздался оглушительный, сухой хруст. Не дерева, а её собственной ключицы. Белая, ослепляющая боль ударила в мозг. Дверь с треском сорвалась с верхней петли и повисла, перекошенная. Селеста, согнувшись, схватилась за повреждённое плечо. Боль была невероятной, пылающей. Она завыла. Низко, по-звериному, но не остановилась.

Протиснувшись в щель, она слетела вниз по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами, игнорируя попытки каких-то новых, незнакомых оборотней её перехватить.

В холле, у открытой парадной двери, стояли они. Адар, бледный, сжавший кулаки. И перед ним мужчина. Руслан Мори. Он был как гора, готовую обрушиться. Одежда на нём была помята, волосы всклокочены, а на лице, в глубоких морщинах, застыло выражение такого неконтролируемого горя и гнева, что было страшно смотреть.