Книга Багряный рассвет, страница 40 – Элеонора Гильм

Ульмас, привязанный к дереву, глядел на все, словно испуганное дитя, а не потомок Чингиса^[48]. Крепился, даже не скорбел по воинам, что отдали жизнь за его спасение. Оголодавшие казаки жарили на костре ягненка – Петр не рассчитал, сжал его крепко. Сердобольные, развязали Ульмасу руки да кинули кусок мяса. От угощения пленник не отказался, но перемешано оно было с соленой мальчишечьей слезой.

* * *

— Сусанна, проснись… Да проснись! Живая, живая она!

Кто-то тряс ее, вцеплялся в руку, звал. Нескоро пришла она в себя да молвила:

— И правда живая?

— Правда, – молвил встревоженный голос.

Наконец поняла: то была Евся.

— Уж второй день как хвороба ушла.

— Точно живая? Сюда положи, ко мне.

— А ежели придавишь со сна? Сама не велела.

— Дай подержать. Такое снилось, будто нет доченьки.

Евся вздохнула, будто бы хозяйка здесь она, будто бы Сусанна отвлекает ее от важных дел и сна с глупыми своими просьбами. Мысль «Надо бы ей малый укорот дать» растворилась в сладостном предчувствии: сейчас обнимет Полюшку, Пелагею, сладкую ягоду.

— Ты осторожно, не разбуди.

— Сама знаю, – огрызнулась остячка.

Под боком Сусанны оказалась доченька, тихо сопящая, теплая, родная. Она обхватила мать ручонками, будто сквозь сон поняла, что рядом оказалась давшая ей жизнь.

Сусанна лежала не двигаясь, впитывала всем существом своим дочкин медовый запах. Ощущала ее тихое дыхание, счастливая оставить темной-темной ночи тот страшный сон.

Сколько всего явилось ей за эту седмицу. То бежала с обмякшей дочкой на руках, то ухаживала за ней, полумертвой, то хоронила, то пыталась сотворить с собой худое. Надобно в церковь да причаститься…

Ежели бы не Богдан, не тот слепой казак, кто знает, чем бы все закончилось.

И подумать страшно.

Какие заговоры читали, какими зельями поили? Не спрашивали.

Только следующим утром Полюшка открыла серые глазки и пробормотала: «Мамушка». И скоро встала на ножки, ела за троих, смеялась. И то казалось чудом.

Скоро жизнь вошла в обычную свою колею: Полюшка умнела да учила новые словечки, с нею забавлялись Фомушка да Тимоха; братцы хоть и убегали от нее, крошки, а все ж заботились и учили прыгать на деревянном конике. Тимошка особенно старался, баловал сестру – в тот день его рука швырнула злосчастный мяч.

Сусанна и Евсевия работали в поте лица, молились, а в храме бывали редко – на то и силы надобно сыскать. Вечерами являлась Домна с дочкой – Богдан бывал занят. Полюшка всякий раз передавала ему гостинец, потешку или свое доброе слово.

За тревогами о Полюшке будто и позабыла, что в утробе ее сидит дитя. Пусть не видела его, не обнимала, не чуяла взглядом вещим, девчушка иль мальчонка, да разве можно так?..

Скверная мать, бездумная, несправедливая.

«Прости, Богородица, одна ты ведаешь, отчего я грешна!»

Спозаранку, со вторыми петухами Сусанна проснулась, с тихим-тихим стоном подняла свое отяжелевшее тело, будто облепленное чужим мясом. Отекли ноги – матушка углядела бы в том недомогание. Потянулась к верхней рубахе, неловко, точно не молодуха, а баба старая, в годах и тяготах. Подцепила неловкой рукой – одежка, будто издеваясь над ней, упала на пол.

— Евся, – позвала тихо. Знала, не достанет сама, не согнется в три погибели.

Остячка только повернулась на другой бок, открыв ядреную, налитую соками ногу. Пора девке замуж.