Книга Багряный рассвет, страница 115 – Элеонора Гильм

— Моего мужа стегали, а он честней да умней вас, вместе взятых. Ежели будешь над людьми потешаться, тебя такое настигнет… Помянешь мое слово! И вы все помянете.

И, оставив обидчиц опешившими – то ли рассвирепевшими, то ли испуганными, и не разобрать, – гордо повернулась и, ухватив за руку Евсю, пошла прочь, нарочно замедлив шаг. Чтобы не подумали, что женка Петра Страхолюда струсила и не может ответить.

Гордый, богатый Тобольск после заточения казаков в темнице, после казни словно повернулся к ним задом. Соседки, что здоровались со всем уважением, теперь цедили «Доброго здравия» и хмыкали. Мальчишки щерили зубы. Домна всякий раз вступала в перепалку, потом сама себя ругала: плети несли бесчестье казаку, и его семье перепадало той хулы в избытке.

Вечером они собирались впятером: Сусанна, Домна, Евся, вдовая Олена и Иринья, Ивашкина полнощекая женка. Поддерживали друг друга как могли. Пекли, шили, пели радостные песни – а печальные звучали у них на сердце.

* * *

Лето, теплое, благодатное, было в самом разгаре. Сорняки в огороде да средь смородиновых кустов росли буйным цветом. Евся так кряхтела, вставая на колени, что Сусанна прогнала ее.

— Фомка, Тимоха, айда со мной, – велела она. И пока руки не покрылись волдырями от крапивных поцелуев, они не ушли с огорода.

Сусанна в боли той ощущала сладость. Укусы крапивы прогоняли тяжкие думы – и про мужнино бесчестье, и про темные сны, и про непростую судьбинушку. Дула на волдыри, улыбалась и просила Господа помочь ее мужу.

— Мы скоро с батюшкой пойдем! – охотно говорил Тимошка. Он не боялся ни крапивы, ни мышей, ни крыс – одну из них недавно прибил палкою и таскал по всей улице.

— Вырастите сначала, – улыбалась Сусанна.

— Фомка, а ты в поход пойдешь? Далече, там, где земли дикие, где всякого много? Вместе пойдем! – И глаза Ромахиного сына горели.

— Пойдем, – коротко отвечал Фомушка, сын Петра Страхолюда.

* * *

Солнце уже катилось к закату, когда вожи, углядев заветное устье, велели поворотить струги казачьи из полноводного Иртыша в мелкую Аркарку. На берегу через несколько верст увидали крепкую стену.

— Мал городок в сравнении с нашим, – молвили тоболяки.

Мал, да удал.

Острог вокруг не мене пятисот сажен, шесть башен, а четыре из них – с проезжими воротами. Внутри острога много чего налеплено, по сибирскому обычаю: двор воеводы, храмы, обители, гостиные дворы и дворы жителей. Внутри острога крепость, ставлена на совесть. Мощные городни^[102], пять башен – высоких, получше тобольских.

Зашедши в ворота, сказали ласковые слова смастерившим раскат – башню о восьми граней, да передвижную. При вражеском штурме ставили на нее пушки да стреляли во врага. Мостовые в крепости из болотного кедра – прочнее не сыскать.

Поклонились храмам, оглядели крепость – ходили по Тарскому острогу, будто отыскивая что диковинное. А было все привычно. Сновали служилые, смеялись парни, бабы без всякого любопытства косились на пришлых.

Негде в Таре разгуляться – все на виду.

— Татары пожгли? – удивлялся Афоня и тыкал пальцем в обугленные бревна, что валялись подле церквушки.

— Татары пожгли там, за стенами. А тут молния постаралась. Хрясь – и в самую маковку, – ответил служилый. Юркий, невысокий, явно из местных.

— Господи, защити Тару милостью своей… И нашими пищалями, – ответил ему Петр, и они с юрким пожали друг другу руки.