Книга Багряный рассвет, страница 116 – Элеонора Гильм

Тоболяков приняли с честью, разместили прямо на площади возле Спасского монастыря. Тут и там крутились мясные туши на вертелах, кипело в больших татарских котлах варево, от коего шел искусительный дух.

Ходили мальчишки с квасниками и предлагали налить «прохладного, духмяного. Копеек не надо, от наших воевод в дар». Уже закипали веселые беседы, гремел смех, иногда завязывались драки, но скорее не со зла, потехи ради. Сказывали, сколько людей в полон угнали – мужиков, особливо женок, детей, да без разбору – и простецов, и служилых.

— Угнали даже женку и дочь тарского сотника Бориса Иванова. Вона как! – сказывал юркий.

Петров десяток держался вместе, хоть и не отшельничал: разговаривал и с тарчанами, и со своими. Петр не скоромился, еще от деда выучил, что перед боем надобно больше молиться и пост держать, чтобы чистота была в помыслах и твердость в руках.

Он ел кашу, пил квас, следил за своими казаками – чего бы худого не стряслось. Пирушка шла на убыль. Казаки стелили кафтаны, тегеляи^[103], пучки соломы, прибереженные гостеприимными тарчанами, укладывались на ночлег.

— Сш-е-ельмовал ты, сшельмовал! Я выиграл! Я, я! – разнеслось по притихшему лагерю.

Петр сбросил с себя дремоту и отправился на тот голос.

Четверо казаков – Ромаха, двое местных и тихий Полулих – кидали зерни, да не на щелбаны – на то намекали россыпи медяков возле каждого и азартный блеск в глазах.

— Отдавай полушку! Отдя-а-ай! – вновь ярился братец. И голос его заплетался.

— Чего?

Двое казаков – бритые головы, темные бороды – слушали его, нахмурив брови, и, кажется, собирались ответить кулаками.

Петр, уставши от дурости Ромахиной, что с возрастом не проходила, не обращалась в мудрость или хотя бы осторожность, сделал то, о чем давно мечтал. Схватил его за шиворот – рубаха затрещала, но все ж выдержала, – и поволок за собою, словно щенка.

Ромаха сучил ногами, пытался выпрямиться. Но куда там! Лишь шагах в десяти от колодца с тихонько скрипевшим журавлем он отпустил братца, вытянул лохань с водицей, плеснул на него, потом на себя, и молвил:

— Ежели позорить меня будешь, так по дороге и выкину. Отдай людям то, что выиграли они, и боле зернь не бери в руки.

Ромаха глянул со злостью, будто сказал ему что неверное, но веление исполнил. Бритые казаки развеселились, принялись угощать хмельной брагой, но Петр гаркнул:

— Спать, братцы! Завтра выступаем.

И, словно услышавши его, Тара замерла – до самого утра.

* * *

На сенокос казачьи женки поехали вместе с ружниками. Старых, увечных казаков не брали в походы, жили они с семьями, иногда при чьем-то дворе, были на руге – царевом содержании.

Княжий луг, где, как сказывали, в былые времена охотились сыновья сибирских ханов, ныне кормил коров, лошадей да овец – многие тоболяки держали скот. Напоенные водами Тобола, Иртыша, Княтухи, других речек да ручейков, здесь буйно росли вязель, костырь, мятлик, медовые соцветия таволги, а там, где травы подбирались к самой водице, – белый да розовый клевер.

Домна веселила стариков и отроков. Коса так и ходила в ее руках. И откуда выросшая в сонмище срамница умела все? И ловушки насторожить, и траву скосить, и жеребенка вытащить из кобылы, когда та не могла разродиться… Сусанна всякий раз дивилась подруге и ощущала в той превосходство, какую-то неясную, неодолимую силу. Не завидовала, не пыталась показаться лучше Домны. Скорей напротив, тянулась к ней и пыталась уразуметь, как возможно такое.