Книга Твоя последняя ложь, страница 168 – Мэри Кубика

Если Иззи не убивала Ника, то кто?

— Почему я должна тебе верить? – спрашиваю я.

— Ты сама это сказала, Клара! У меня не было причин убивать Ника. Ника, который всегда был так добр ко мне… Я не меньше тебя опечалена его кончиной, – заявляет она. Лужицы фальшивых слез наполняют ее глаза, и Иззи начинает плакать. Меня бесят эти крокодиловы слезы в адрес моего покойного мужа. Заставляют меня терять самообладание. Напрасно думать, что она так же опечалена смертью Ника, как и я. Он был моим мужем. Он любил меня больше всех.

И вот тут я срываюсь.

Готовлюсь к удару. Тело словно чужое – мне трудно даже просто стоять, не говоря уже о том, чтобы думать, когда я вскидываю биту над головой. Я уже несколько недель не спала, и бредовые мысли, смятение и тоска быстро впиваются в меня, словно резчик по дереву своим резцом, превращая меня в скелет самой себя. Со всей мочи я набрасываюсь на Иззи, внутренне содрогаясь, как будто мне это больней, чем ей.

Внезапно охваченная какой-то первобытной яростью, я повторяю себе: ведь точно так же она поступила с Ником, хотя где-то в глубине души знаю, что это не обязательно так, – но сейчас мне нужен кто-то, кто угодно, кто возьмет на себя вину за смерть Ника. Это средство достижения цели, не более того. Я готова убить Иззи, потому что мне отчаянно нужно кого-то обвинить, чтобы покончить со всем этим. Мне требуется какое-то логическое завершение. Мне надо поставить точку. Окончательно и бесповоротно.

Потом я заявлю, что это была самооборона, хотя сейчас об этом даже не думаю.

Прямо сейчас я думаю только о том, что мне нужно, чтобы все это поскорей закончилось.

Раньше

Сначала мы покупаем китайскую еду, а затем направляемся домой. Как и ожидалось, пробки просто кошмарные, кругом обезумевшие от нетерпения водители, стремящиеся побыстрей оказаться дома. Они резко срывают с места, а затем столь же резко жмут на тормоза, никуда не продвигаясь. Солнце во второй половине дня все столь же яркое, по-прежнему жарко. Термометр на приборной панели моей машины показывает восемьдесят три градуса. Опускаясь в вечернем небе все ниже и ниже, ослепительно сияющее солнце вскоре оказывается ниже полностью опущенного солнцезащитного козырька у меня перед глазами, и деваться мне от него некуда. Черные очки, которые сейчас очень пригодились бы, я сегодня забыл дома. Ни черта не видать. Кое-как ориентируюсь по задним колесам впереди идущей машины. Выше же ничего не вижу – ни домов, ни деревьев, – потому что там шпарит солнце, превращая мир в море пламени.

Я выбираю боковые дорожки, чтобы избежать заторов на трассе, и довольно быстро съезжаю по Дуглас-роуд к Вулф-роуд. В машине витают ароматы имбиря и соевого соуса, и желудок у меня урчит в предвкушении еды. Мейси, которая сидит в своем детском креслице и пинает маленькими ножками спинку пассажирского сиденья, спрашивает у меня, скоро ли мы будем дома, и я отвечаю, что скоро.

— Я хочу, чтобы мы уже были дома, – ноет она, надув губы, и я опять говорю, глянув через плечо ей прямо в глаза, что мы скоро будем дома. Взгляд у нее унылый, умоляющий, отчаявшийся.

— Очень есть хочется, – жалуется Мейси, и я похлопываю себя по животу и говорю, что тоже хочу есть.

— А я вот просто умираю с голоду, – говорю ей. – Так проголодался, что целую лошадь съел бы.