Книга Глубина, страница 161 – Крейг Дэвидсон

Вот что учуяло обоняние Люка: прогорклый запах опарышей в контейнере для наживки.

Он выхватил фонарик и перевернулся на живот. Луч вырвался из лаза и ударил в стену тьмы, оставленную позади; осветил налет пыли – слой отмерших клеток кожи. Только кожа вперемешку с микрочастичками ткани и могла скататься здесь, в отсутствии ветра, в пыль.

— Одееееееткааа… тыыыыпавеееееерь мнееее…

Эти странные завывания выплеснулись из темноты, сильно опередив источник звука. Но Люк чувствовалэтот источник – пульсирующий и похотливый, гигантский и опарышевидный. Ужасный белый червь в поисках своей червоточины – той самой дыры, что пленила Люка и Клэйтона.

Тоннельные аварийные огни на мгновение зажглись.

Люк увидел что-то огромное, толщиной с заднюю часть мусоровоза. Бледная мерзость, состоящая из кожистых колец, резанула по глазам, ползя всем огромным желатиновым телом, выдавливаясь в проход, как паста из расплющенного тюбика. Сделавшись в следующие секунды яснее и безошибочнее, зрелище наполнило Люка парализующим ужасом – медленно действующим ядом, закипающим в венах.

Огни снова погасли. Существо продолжало всасываться внутрь, продвигаясь вперед.

— …я-аааааа нееее абиииижуутебяя-аааа!

В панике Люк оттолкнулся назад. Его руки бесполезно скользили по трубной смазке – с тем же успехом он мог пытаться взойти по лестнице, намазанной солидолом. Он потянулся вверх, выгнув спину, и отчаянно ударил ладонями по перекладинам.

Фонарик высветил маслянистую плиту меловой белой плоти не более чем в ярде от устья лаза.

— Павееееерь, когдассскажууууу я-ааа…

Люк окостенел, запертый в безвоздушном пузыре паники.

Этот поющий голос… он даже не сразу разобрал слова, но теперь узнал мотив. И сам голос, исполняющий песню, был ему слишком хорошо известен.

— Я-аааааа нееее абиииижуутебяя-аааа!

Дрожащая масса маслянистой мраморно-белой плоти заткнула вход в пролаз. Воздух стал плотным; личиночная вонь распространялась от гостя густыми, усыпляющими волнами.

Лицо личинки не было лицом его матери – конечно нет, у личинок не имеется лиц, – и все же именно его увидел Люк. Ее лицо, как-то пришитое к содрогающейся огромной туше личинки, было свиноподобно-мясистым, понуро обвислым, как в самую скверную пору существования миссис Бетани Ронникс. И глаза, глубоко запавшие в болезную лужу этой землистой хари, были черны и пусты, как у матери, когда та злилась. Сморщенные губы Бетани вытянулись вперед на кожистом хоботке, как у муравьеда.

— О-ооо, детка-а-а, жить с пате-е-е-ерей я-аааа не смогу-у-у-у, не любя-а-а-а! – пропела эта чудовищная версия его матери, плюясь кусочками липкой флегмы.

ГосподиГосподиГосподи – тянулась через все сознание Люка бегущая строка, безмозглый вопль страха. Он врезал каблуками по плечам брата, пытаясь заставить их обоих снова двигаться.

Личинка-Бет со всхлипом протиснулась глубже в трубу. Люк слышал, как оконечность ее массивного тела барабанит по тоннелю, извиваясь и взбрыкивая, словно угорь, только что выловленный и уложенный в ведро. Демонстрируя потрясающую эластичность, ее влажный рот раззявился резиновой буквой «О», достаточно большой, чтобы сомкнуться на голове Люка живым обручем. То, что было внутри ее рта, походило на огромную кишку, на воронку удушающей гофрированной плоти.