Книга Неглубокая могила. Лютая зима. Круче некуда, страница 125 – Дэн Симмонс

Эту войну развязала, разумеется, не она – последние шесть лет она не имела никакого отношения к семейному бизнесу. Виной всему были чудовищные махинации ее брата Стивена, пытавшегося прибрать к рукам семейный бизнес, находясь за решеткой в тюрьме Аттика. Затеянная Стиви чистка в рядах, в результате которой были убиты ее вероломная сестра и бесполезный отец, причем Анжелина знала об этом, хотя сам Стиви даже не догадывался, что она располагает такими сведениями, привела к тому, что Гонзага около полумиллиона долларов вложил в семейный бизнес Фарино. Большая часть этой суммы ушла на оплату услуг киллера по прозвищу Датчанин, который устроил для дона Фарино, Софии и двуличного семейного консильери представление в духе последнего акта «Гамлета». Деньги Гонзаги помогли достигнуть своеобразного мира между семьями или, по крайней мере, прекращения огня со стороны Стиви и уцелевших членов клана Фарино. Но это также означало, что вражеский клан получил негласный контроль над семейством Фарино. Когда Анжелина думала о том, что жирный, потный, похожий на страдающую геморроем свинью Гонзага с его рыбьим лицом и толстыми губами определяет судьбу клана Фарино, ей хотелось оторвать ему и своему брату головы и помочиться им на шеи.

— Как приятно снова видеть вас, Анжелина! – сказал Эмилио Гонзага, обнажая пожелтевшие от курения сигар зубы в улыбке, которую, без сомнения, считал обворожительной и учтивой.

— И я рада встрече с вами, Эмилио, – ответила Анжелина с застенчивой скромной улыбкой, которой научилась у одной монахини-кармелитки – они частенько выпивали с ней в Риме. Если бы удалось хоть на минутку остаться с Эмилио наедине без телохранителей Гонзаги и в особенности без опасного Микки Ки, Анжелина с радостью отстрелила бы жирному дону его яйца. По очереди.

— Надеюсь, еще не слишком рано для ланча, – сказал Эмилио, сопровождая ее в столовую без окон с темными деревянными панелями на стенах и такими же темными балками на потолке. Интерьер выглядел так, словно комнату обставляла Лукреция Борджиа на закате своих славных дней. – Чего-нибудь легкого, – предложил Эмилио, широким жестом указывая на обеденный стол и еще дополнительный столик из темного дерева. Оба ломились от огромных тарелок с пастой, большими кусками говядины, рыбой, грустно глядевшей в потолок, горки розовато-золотистых лобстеров, трех видов картофеля, буханок итальянского хлеба и с полдюжины бутылок выдержанного вина.

— Чудесно, – отозвалась Анжелина.

Эмилио Гонзага отодвинул перед ней черный стул с высокой спинкой и подождал, пока она сядет. От толстяка, как всегда, пахло потом, сигарами, смрадным дыханием и еще каким-то слабым запахом, похожим на хлорку или засохшую сперму. Анжелина снова одарила его самой скромной улыбкой, какую только смогла изобразить. В тот же момент один из свиноподобных телохранителей подвинул перед Гонзагой стул, и тот уселся во главе стола слева от нее.

За едой они разговаривали о бизнесе. Эмилио, как и бывший президент Клинтон, относился к тому числу людей, которые любят улыбаться, разговаривать и смеяться с набитым ртом. Одна из причин, по которой Анжелина на шесть лет сбежала в Европу, заключалась именно в этом. Но теперь она не обращала внимания на его особенность, кивала с внимательным видом, старалась произвести впечатление умной, но не заумной особы, соглашаться, но не показаться слишком покладистой, а когда Эмилио пытался с ней заигрывать, не стеснялась проявлять женское кокетство, но при этом не выглядела доступной.