Книга Кровавый навет, страница 206 – Сандра Аса

Иногда Алонсо одолевала такая тоска, что он плакал вместе с братом. Он старался сдерживать слезы, потому что храбрецы встречают невзгоды стойко, а хнычут только слюнтяи. Однако его одолевало уныние. Маргарита умоляла сына сберечь Диего, он же, вместо того чтобы сдержать данное матери слово, кормил брата нежным воркованием, не приносившим утешения, или скверными объедками, которые не утоляли, а лишь разжигали голод.

Диего кричал до хрипоты, и Алонсо терял присутствие духа. Бесстрашный юноша, не привыкший отступать, спаситель обездоленных, который не пасовал перед трудностями и, споткнувшись, немедленно поднимался, герой, пусть пока не в реальности, но только в своих фантазиях, внезапно уподоблялся ребенку, вроде того, что медленно угасал у него на руках.

Его донкихотское бахвальство рушилось как карточный домик. Он погружался на дно и в полнейшем одиночестве, где его никто не мог осудить, позволял себе смешивать свои слезы со слезами Диего. Оба мальчика, большой и маленький, изливали душу в объятиях друг друга: так рождалась река скорби, которая день за днем наполняла печальную чашу. Эту реку подпитывало множество ключей. Бессилие, неприкаянность, беспомощность. Тщетное желание утолить голод и различить вдали хоть какой-нибудь свет; необходимость сопротивляться и желание отступить; страх, растерянность, уныние, боль, нараставшие с каждым днем. Вся их горестная жизнь, застывшая под ледяным небом, которое беспрестанно обрушивало на них стужу и снег. И само небытие, ибо их существование, заключавшееся в попытках противостоять настоящему и собрать осколки прошлого, грозило прерваться, став жертвой судьбы, которую Алонсо не мог постичь.

Диего плакал и терял силы, Алонсо не отставал от него, просыпаясь в слезах. С каждым днем было все сложнее сопротивляться тоске, что снедала его, когда брат, едва зашевелившись, призывал отнятую у него мать.

Но Алонсо не сдавался и, стиснув зубы, силился что-нибудь придумать, все исправить. Решение больше нельзя было откладывать; хотелось ему того или нет, Инклуса казалась единственным спасением. И все-таки он упорно отметал эту мысль. Он не мог так подло предать Маргариту, доверившую ему Диего, и, цепляясь за последнюю надежду, каждый вечер обещал ребенку на ухо:

— Потерпи, малыш. Завтра мама вернется, и ты сможешь как следует поесть.

Однажды дождливой ночью, когда раскаты грома и острая тревога не давали Алонсо сомкнуть глаз, он подумал, что, если завтрашний день окажется не таким безоблачным, как было обещано брату, следует что-то предпринять.

После той ночной встречи, когда призрак ограбил Алонсо, требуя отдать Диего, и стало окончательно ясно, что жизнь повернулась к нему обратной стороной, он сделал три открытия. Первое: ад нищеты годится для демонов, но не для беспомощных ангелочков. Второе: опытный нос сразу чует в них с Диего беззащитных ангелочков. И третье: хотя он надеялся вскоре выбраться из ада нищеты, пребывая в нем, следовало утратить ангельские черты и превратиться в демона.

Для этого превращения требовались три составляющие: дерзость, костюм и голос.

Рост и врожденная стать делали Алонсо похожим на взрослого. Ему никак нельзя было дать тринадцати лет, и это разрушало нежное обличье ангела. Одежда поверженного гиганта стерла налет беспомощности, придав Алонсо грозный и зловещий вид. Размеры плаща позволяли полностью укутаться в него, лицо же заслоняла шляпа. Ее широкие поля заставляли двигаться с осторожностью, чтобы видеть перед собой путь, оставаясь невидимым, однако Алонсо так наловчился, что был способен проследить полет мухи, несмотря на узость открывавшейся ему панорамы. К тому же он обычно держал голову опущенной, и его лицо невозможно было разглядеть ни когда он задирал подбородок, ни тем более когда опускал. И без того мрачную картину дополнял еще один штрих: разговаривая с людьми, Алонсо наклонял шею вправо и выглядывал из-под полей шляпы так свирепо, что собеседник тушевался.