Книга Кровавый навет, страница 174 – Сандра Аса

Равнодушный к истории мерзлой земли, по которой ступала его нога, и в большей мере сосредоточенный на своей собственной, Алонсо торопливо шагал куда глаза глядят, напевая под нос галисийскую песенку Маргариты в отчаянной попытке унять рыдания Диего. Вдалеке какие-то люди в мундирах выходили из Монетного двора. Убедившись, что они направляются прямиком к ним, Алонсо испугался, свернул с дороги и поспешил к улице Куэста-де-лос-Сьегос, что вела на вершину холма, где располагались сады Вистильяс: стражи порядка дотуда не добирались, зато там имелось множество укромных уголков, где можно было спрятаться. Но вскоре он отказался от этой затеи. Склон был отвесным и до того скользким, что, едва начав подъем, он счел это предприятие в высшей степени рискованным и остался внизу.

Вернувшись на улицу Сеговия, он некоторое время бесцельно шагал по ней, пока колокола не пробили полдень и пешеходы не остановились, чтобы отдать дань уважения «Ангелюсу». Алонсо последовал их примеру. Он молил Пресвятую Деву об удаче, а точнее, о каком-нибудь укрытии. Град утих, вместо него падал мокрый снег, взметаемый порывами ветра, Алонсо промок и едва не падал от истощения и усталости.

Вскоре колокола смолкли и город вернулся к обычной жизни.

Алонсо провел языком по деснам. Он давно ничего не пил, и во рту пересохло. Вот она, горькая ирония судьбы: единственный участок его тела, нуждавшийся во влаге, оставался сухим.

Убедившись, что представители власти больше не преследуют его, он направился к фонтану Каньос-Вьехос, украшенному гербом Града и примыкавшему к Каса-Пастор, «Пастушьему дому», названному так потому, что, согласно легенде, владелец решил завещать его первому, кто пройдет через Пуэрта-де-ла-Вега на другое утро после его смерти, и удача выпала пастуху.

Алонсо пил до тех пор, пока не заныли зубы. Измученный, он сел на каменную скамью, подставил под струю носовой платок и окропил водой рот плачущего Диего. Струйка воды успокоила малыша, однако голода не утолила, и, сообразив, что основного блюда не предвидится, Диего вновь зарыдал.

Алонсо отчаянно старался держать себя в руках, но душераздирающие вопли Диего были невыносимыми, и юноша окончательно пал духом. Вытерев слезы, заливавшие крохотное личико малыша, он постарался вновь его убаюкать. Он почувствовал такую бесприютность, что плотнее прижал сапоги к мостовой, иначе он мог бы сорваться со скамейки и побежать за спасением к дону Мартину или Теодоре. Мысль о том, чтобы отправиться к ним, завораживала, подобно пению сирены, однако Алонсо упрямо ее отбрасывал. Он очень любил обоих и ни за что не стал бы наводить на них инквизицию. А значит, ему предстояло справляться с бедой самому: не ныть и жаловаться, а путать следы и искать надежное логово.

Когда Диего наконец заснул – чуть ли не через час, – Алонсо встал, прошел по улице Сеговия до конца и очутился на площади Паха. На углу стояла переносная жаровня; пожилая торговка жарила на ней каштаны и расхваливала свой товар, наполнявший воздух восхитительным ароматом.

Желудок Алонсо тоскливо заурчал. Со времени вчерашнего так и не состоявшегося ужина он съел только две луковицы и, подобно Диего, был голоден. Благоразумие советовало умерить расходы на тот случай, если скитания затянутся, но искушение было слишком велико, и он купил дюжину каштанов.