Книга Негодяй, страница 82 – Бернард Корнуэлл

Джиллспай прервал меня.

— Давайте проясним это. Вы говорите, что учащиеся в лагере умирали?

— Иногда. – Я помолчал. Я думал о Ройзин, но заговорил о другой американской девушке, которая прибыла в «Хасбайа» полная энтузиазма и готовая изменить мир. – Ее звали Кимберли Сиссонс, – сказал я, – она приехала из Коннектикута. Кажется, ее отец был адвокатом в одной корпорации. Она окончила Гарвардский университет.

— Вы сказали, что они убили ее? – задала вопрос женщина из Лэнгли.

— Да.

— За что? – спросил как всегда педантичный Джиллспай.

— Им не нужно для этого причин. – Я опять замялся, не зная, как объяснить необъяснимое. – Вы служили в армии? – обратился я к Джиллспаю.

— В корпусе морской пехоты.

— Ну так вот, мне говорили, что иногда в армии или на флоте новобранцу дают живого кролика и говорят – это и есть твой обед. Если у него не хватает решимости убить кролика, он остается голодным. Я думаю, именно так они обращаются с девушками в лагере «Хасбайа».

Джиллспай и женщина некоторое время смотрели на меня в изумлении.

— С девушками? – спросила темноволосая женщина.

— Убивали девушек из западных стран. Обычно.

— Это что – религиозный ритуал? – вмешалась Кэрол Эдамсон.

— Скорее это связано с тем, что западные девушки имеют обыкновение спорить.

— Спорить? – Невозмутимый Джиллспай был озадачен.

— Послушайте, – попытался я объяснить, – палестинцы принадлежат к культуре, в которой роль женщины заключается в том, чтобы прислуживать мужчине. И вот приезжают американские девушки, чаще всего представительницы среднего класса, полные революционного пафоса, заимствованного у кого-то из профессоров-марксистов в Стэнфорде или Гарварде, и тут неминуемо возникают сложности. Все эти девушки – феминистки, все они любят спорить, и все они с собственными культурными принципами, это у них уже в крови. Им очень трудно усвоить, что, оказывается, их место в революции – где-то между вшивой наложницей и немытым палестинцем. – Я пытался говорить бесстрастным тоном, но мои руки под столом дрожали. Темноволосая женщина молча смотрела на меня.

— Итак, их расстреливали за то, что они спорили? – уточнил Джиллспай.

— Их не всегда расстреливали. Кимберли Сиссонс удушили медной проволокой.

— Просто за то, что они спорили? Отстаивали свои права? – Кэрол Эдамсон была потрясена.

— Я говорил вам, – сказал я, – делается это демонстративно.

— И кто же сделал это?

— Одному из курсантов было приказано убить ее. Если бы он заколебался или отказался подчиниться, то умер бы сам. Таким способом они заставляли курсантов пересмотреть свое отношение к смерти. – Я остановился, поняв, что мне не удается передать подлинную атмосферу лагеря: лихорадочное возбуждение, в котором жили его обитатели, экзальтация, культ убийств и гордость за способность преодолеть свою слабость. – Возможно, таким образом они пытались справиться с муками совести? – предположил я.

— Вам самому приходилось кого-нибудь убивать в «Хасбайа»?

— Я не был курсантом. Я просто сопровождал туда людей.

— Это не ответ, – сказала Кэрол Эдамсон непривычно резко.

— Да, я убил одного человека, – признался я.

— За что? Вам приказали убить?

Я покачал головой:

— Нет, это была драка.

— Кто это был?

— Один парень по имени Аксель, – сказал я, – просто Аксель. Я не знаю его фамилии. Он начал драку, не я.