Книга Журналист. Фронтовая любовь, страница 260 – Андрей Константинов

— Да никто ничего не узнает! Как? Нам с тобой главное – Элеонору уломать!

— Нам с тобой? Прелестно! – Митя выпил в одиночку и крякнул недовольно: – Щас, разбежался! Твоя идея – ты и уговаривай.

— Хорошо! Без проблем! Я сам с ней договорюсь… – оживился Медвежонок. – Ты же знаешь, у меня природный дар убеждения.

— Сказал бы я… К чему у тебя природный дар… Да перед местными неудобно.

— Типа сострил?! – фыркнул Медвежонок. – Вот ты говоришь: узнают – уволят. Так это еще бабка надвое сказала. Но если мои узнают, что Анжелка в зарубежной командировке работать отказалась – вот ее-то точно, в два счета пинком под задницу.

— А тебя это, типа, волнует-колышет?

— Почему нет? Она хоть и баба, но все равно жалко. Опять же: ты своим пионэрам впариваешь про журналистской чести кодекс, про журналистское братство… Вот и давай. Пришла пора подкрепить слово делом. А то языком молотить все горазды.

— Ишь как заговорил, сладкоголосый ты наш.

— Правда, Мить, выручай, а? А я тебе за это… Я… «Отстираю я, Глеб Егорыч!» Вот честное благородное слово.

— Тьфу на тебя! Чего ты там отстираешь? С тебя, Медведяра, и взять-то нечего.

— Обижаешь! Да я… Да я при случае натурой отдам!

— Чего щас сказал? – подавившись водкой, обалдело уточнил Митя.

— Вот ты дурак, Митя. Я ж не в этом смысле. Натура – она разная бывает. Вот, например…

— Ша! Хорош! Вон Элеонора идет. Валяй договаривайся. Если согласится – шут с тобой. Чем смогу помогу.

Госпожа Розова возвратилась еще более мрачная, чем была. Хотя, казалось бы, куда еще?

— Похоже, супруг не в восторге, – догадался Медвежонок. – Плеснуть?

Элеонора молча кивнула.

— И это правильно. Мить?

— Не, я, пожалуй, пропущу. А вот вы – выпейте. Можете даже с элементами романтики на брудершафт.

— Это с какой стати?

— А с такой, что далее наш дорогой Медвежоночек обратится к вам, Элеонора Сергеевна, с не менее романтическим предложением…

* * *

Казалось, этот жаркий, перенасыщенный событиями день в Дамаске для них не закончится никогда. И все же ближе к полуночи, когда всех троих буквально валило с ног от усталости, они наконец покинули епархию чуткого бармена Ахмада и разошлись по своим номерам. Хмельные, но – не пьяные. Местная водка оказалась бессильна перед пережившими сильнейший эмоциональный шок русскими журналистами.

Приняв душ, Митя рухнул на постель, со стоном вытягиваясь на хрустящих крахмалом простынях, и… грязно выругался. В маленькой прихожей его номера грянул, мощно вступив духовыми, марш «Гром победы раздавайся». Невидимый абонент оказался столь настойчив, что поначалу решивший не отвечать Митя все-таки заставил себя подняться, пройти к вешалке и достать из наружного кармана разгрузочного жилета разрывающийся мобильник.

— Слушаю! – отозвался он, немало подивившись высветившемуся на экранчике имени.

— Извини, пожалуйста. Я тебя не разбудила?

— Нет. Что-то случилось? Руководство подогнало новые вводные?

— Ничего не случилось. Просто… просто мне тут очень страшно одной.

— Постарайся поскорее уснуть. И тогда все твои страхи уснут вместе с тобой.

— Я не могу. Уснуть. Стоит только закрыть глаза, и я тут же вижу… голову Пруденс… Ты… ты не мог бы подняться и немножечко посидеть со мной? Если тебе, конечно, не…

— Хорошо. Сейчас буду…

Пять минут спустя Митя поднялся в номер Элеоноры. Виновато улыбнувшись, она закрыла входную дверь на ключ, молча прошла в спальню и, не снимая дорогую шелковую пижаму, забралась под одеяло. Немного потоптавшись на пороге, Митя прошел следом.