Книга Девушка из другой эпохи, страница 98 – Фелиция Кингсли

— Еще слишком рано для… вы понимаете, – отвечает он, беря ее за руки.

— Понимаю, но хочу, чтобы все узнали!

— Мысль о том, что я смогу во всеуслышание назвать вас своей, вызывает у меня восторг, но я уже объяснял, что, пока приговор Харлоу не приведут в исполнение, дело Эмили не закроют. Было бы неподобающе обручиться до этого момента, а вы же не хотите, чтобы мы навлекли на себя позор, – уговаривает ее он. – К концу сезона все наверняка будет кончено.

— Но сентябрь еще так далеко, – всхлипывает Аузония. Паршивая эгоистичная засранка.

— Для меня это бесполезное ожидание тоже мучительно. Потерпите еще немного, – предостерегает ее он. – Пока все не успокоилось. А то мы привлечем излишнее внимание. Встречаясь со мной тайком, вы рискуете своей репутацией.

— О, пусть бы нас обнаружили! Так нам пришлось бы поскорее пожениться!

— Майор Фрэзер дышит мне в затылок, требует вернуть приданое Эмили, и я не хочу раздражать его еще больше, пока не договорюсь об отступных. В конце концов, ее побег нанес мне определенный ущерб.

Аузония внезапно отстраняется.

— Не упоминайте ее больше. Я не заслуживаю жить в ее тени… О, если бы в прошлом году вы ухаживали за мной, а не за ней!

— Если я верно помню, в прошлом году ваши родители ждали, пока герцог Уиндэм объявит о своем желании выбрать супругу, надеясь, что за вами станет ухаживать он.

Рид позади меня изображает, что его тошнит.

— Они сто́ят друг друга, – шепчу я.

Аузония вздыхает:

— Ради вас я бы отказалась от всех. – Она снова обнимает его. – Максим, когда мы снова сможем встретиться наедине?

— В четверг, в театре. Семья Эмили туда точно не придет. Вы просто не понимаете, как сильно мы рискуем этим вечером.

— Буду считать часы.

— Идите, представление вот-вот начнется, вас наверняка потеряли.

Аузония обвивает шею Максима руками и целует его так, будто это последний вечер в ее жизни.

Вот вам и добродетельная Аузония! Да она ему сейчас гастроскопию проведет!

Они прощаются и расходятся в противоположных направлениях, и Аузония торопится прочь по дорожке, пройдя в метре от нашего укрытия, но не замечает нас, сжавшихся в тени.

Рид прижимает меня к себе, обнимая за талию, и его рука согревает меня сквозь тонкую ткань платья.

— У меня помутнение рассудка или ты пахнешь мятой и лакрицей? – шепотом спрашивает он.

— Я сегодня принимала ванну и пользовалась тем мылом, которое ты мне подарил.

— Я думал, ты отказалась от моего подарка.

— Они меня заставили, но я никогда не говорила, что мне он не понравился. И я тайком сохранила одно… мое любимое, – признаюсь я.

— Я тоже им пользуюсь, – замечает он.

— Я знаю.

Он склоняется к моей шее, касаясь кожи кончиком носа.

— Мне нравится этот запах на тебе. – Он разворачивает меня к себе, и, увидь нас кто-нибудь, эта поза оказалась бы не менее компрометирующей, чем у Аузонии и Максима.

— И мне нравится ощущать твой запах на себе.

Едва заметная улыбка говорит о том, что ситуация его интригует.

— А мне нравится думать, что ты, будучи полностью обнаженной, пользовалась тем, что дал тебе я.

Я провела им по каждому сантиметру кожи.

— Наслаждайся этой мыслью.

— Думаю, у тебя до сих пор есть кое-что мое.

— Ничего твоего у меня нет, – возражаю я.

— Поцелуй, который я выиграл, – напоминает он.