Книга Тайный сад в Париже, страница 60 – Софи Бомон

Последний раз, когда Шарлотта была в Этрета, у нее было трое энергичных детей младше одиннадцати лет, бизнес, наконец взлетевший после многих лет тяжелой работы, великолепный муж и родители, которые всегда были рады ее видеть.

Это был прекрасный семейный отдых – пусть и не пляжный в строгом смысле слова, хотя дети и Том, который, казалось, вообще не чувствует холода, с энтузиазмом макались в холодные воды Рукава (а именно так переводится с французского Ла-Манш), известного в англоязычных странах как Английский канал. Тем временем Шарлотта и ее родители сидели, живо общаясь, на галечном пляже под сенью зрелищных обрывов и скальных выходов, прославленных великими художниками вроде Моне и Матисса. Они всей семьей бродили по живописному городку, где дети покупали смешные сувениры, ели вкуснейшие блюда, играли в домино и «Монополию» и читали книги из пестрого собрания на полках гостиницы выходного дня. В числе прочих там были и детективные истории автора, которого этот город тоже сделал знаменитым – Мориса Леблана, создателя джентльмена-грабителя Арсена Люпена.

Из дома открывался вид на обрывы и море, но в нем не было ни телевизора, ни интернета, и мобильники тоже не ловили сеть, так что Том и Шарлотта просто их отключили. И все эти десять дней семейство прожило в выключенном из времени пузыре.

Некоторые дни отмечались мелкими событиями: поход на рынок, приход рыбачьих судов, посещение музея Арсена Люпена, попытки зарисовать обрывы. Но в основном семейство легко вошло в регулярный режим ничегонеделания и общения только друг с другом.

Неудивительно, что у Элизы сохранились об этом такие теплые воспоминания, подумала Шарлотта, искоса глянув на дочь. Они сейчас шли по тому же самому галечному пляжу в тени столько раз увековеченных живописью обрывов. Ей тоже были дороги эти воспоминания, но сейчас к ним примешивалась горечь. Ее родители были далеко – уйдя на покой, уехали на Таити, откуда мать была родом, – а Том… Тот веселый парень, который крутил вокруг себя дочь и ее младшего брата Джейми, который уходил со старшим сыном Тео в долгие лесные походы за насекомыми, который радостно слушал воспоминания тестя с тещей, тот медленно разгорающийся, но страстный мужчина, любовь с которым была так хороша, что даже при воспоминании о ней по спине бегали искорки, – казалось, этот человек исчез, оставив в своей оболочке незнакомца. И боль от этой мысли снова так резко пронзила Шарлотту, что ей пришлось отвернуться и смотреть на море, сдерживая слезы.

— Мам! – тихо позвала Элиза. – Что-то не так?

— Нормально все, – ответила Шарлотта не до конца успокоившись. – Легкий укол ностальгии.

— Ох, мам! – Она давно стала называть мать этим словом, смесью английского и французского обращения, и это еще больше выбило Шарлотту из колеи.

Элиза взяла ее под руку, переплетя руки, и тихо спросила:

— Вы с папой разводитесь?

К ее ужасу, Шарлотта разрыдалась.

Очень, очень давно она не плакала. Даже в те долгие болезненные недели, когда Том у нее на глазах превращался в недосягаемого незнакомца, а ее представление о собственной жизни рассыпалось вдребезги. Теперь она всхлипывала у Элизы в объятиях, как безутешный ребенок. Элиза просто ее обнимала, и тепло ее говорило больше слов. Вот это было то, что Шарлотта любила в Томе – его теплая доброта, когда кому-то плохо, инстинктивное знание, когда говорить и когда молчать. Ей пришлось учиться этому искусству, а ему это было дано от природы. Только вот сейчас…