Книга На твоей орбите, страница 37 – Эшли Шумахер

— Научный эксперимент, – объясняю я. – Простите, я все починю…

Папа бормочет что-то неразборчивое, шагает вперед и кладет руки мне на плечи.

— Сынок. Я настоятельно рекомендую тебе прогуляться на заднем дворе и выйти через боковую дверь, чтобы не скрипеть задней и не пугать маму. Я также настоятельно рекомендую поторопиться, потому что цветочек, ради которого ты проделал дыру в заборе, не будет стоять и ждать тебя всю ночь.

Нова.

Нет времени размышлять, что папа думает об Эбигейл и Нове – и обо всем остальном. Я быстро его обнимаю.

— Мог бы и сказать, – говорю я, протискиваясь мимо него к лестнице.

— Я вроде так и сказал.

Я не спорю. Папа оказался прав: она уже устала меня ждать.

Когда я приседаю у дыры в заборе, Нова разворачивается в сторону своего дома, но так, словно готова остановиться и вернуться в любую секунду.

Она обнимает себя руками, сгорбившись, будто ищет что-то в траве. Похоже, она и правда что-то искала, потому что мгновение спустя наклоняется и подбирает что-то с земли.

— Что ты нашла? – спрашиваю я.

Она резко вдыхает и подпрыгивает, едва не споткнувшись о собственные шлепанцы. Мне так стыдно, что я ее испугал, что я бросаюсь вперед ее ловить, будто сквозь дыру в заборе можно с легкостью проскользнуть, стоит только приложить достаточно воли.

И вот уже второй раз за день непреодолимая сила моей головы встречается с относительно неподвижным объектом.

Я стараюсь ругаться реже, чем хотелось бы. Во-первых, это расстраивает маму, которая выросла в очень религиозной семье и у которой, хотя она повторяет, что «любит Иисуса, но не христиан», остались старые церковные привычки.

Например, она постоянно угрожает помыть мне рот с мылом.

Во-вторых, это напоминает мне о жизни «до», где самые ужасные ругательства стали такими привычными, что до сих пор мерещатся мне из-за закрытых дверей.

Но, черт возьми, почему-то мне сейчас больнее, чем после случившегося на поле.

И, черт возьми, как же мне стыдно, что я врезался в забор, словно какой-то мультяшный пес, гоняющийся за кошкой, да еще и на глазах у Новы Эванс.

— Прости! – Она бросается ко мне. – Господи, прости, пожалуйста. Я… я слышала, что случилось. Из окна доносилось и…

Кажется, она продолжает говорить, но я перестаю слышать, потому что ее руки внезапно обнимают мою голову. Она пробегает пальцами по моим волосам, словно ищет шишку.

Когда она дотрагивается до меня, все вокруг исчезает. Не так, как было в детстве. Наверное, между нами всегда что-то существовало, но такая… тяга – в новинку.

Бо́льшую часть жизни «после» я работал над физической близостью: учился не только ее терпеть (долгое время только так и получалось), но и наслаждаться ею, наслаждаться связью с другими людьми.

Мне все еще тяжело. Меня, конечно, не напрягает, когда Эбигейл берет меня за руку, или целует в губы, или гладит по груди. Но с тех пор, как наши отношения встали на рельсы без возможности их остановить, я не сказать чтобы в восторге от ее прикосновений. Каждый раз я внутренне съеживаюсь, словно трачу свою с трудом обретенную способность терпеть физический контакт на что-то, на что не стоило бы.

Но с Новой все не так.

Совсем не так.

То, что происходит у меня внутри, когда ее пальцы касаются моего лица, затылка, лба, похоже на содрогание. Как нервный тик, только приятный, словно мое тело ушло в режим овердрайва, пытаясь осознать ощущения от прикосновений ее пальцев.