Книга На твоей орбите, страница 36 – Эшли Шумахер

По крайней мере, в этот раз я знал, что мне помогут.

По крайней мере, в этот раз мне причинили боль ненамеренно.

В детстве я понял, что некоторые моменты могут тянуться гораздо дольше, чем положено. На поле так и случилось. Я глубоко дышал, пытался прогнать тревогу и внезапно возникшую ярость, оставляя место для другого страха – связанного с моей футбольной карьерой. Всё лучше воспоминаний.

Обычно, когда я думаю о чем-то, что может навредить моей карьере, я превращаюсь в девяносто килограммов нервозности. В голове вспышками мелькают улыбающиеся лица мамы и папы. Сначала они выглядят так, как выглядели, когда мне было шесть лет: они жалели меня, переживали за меня. Постепенно они превращаются в нынешних родителей: гордых, уверенных, счастливых. Обычно я ухожу в спортзал, тягаю гантели и бегаю на дорожке, пока усталость не вытеснит страх разочаровать родителей. Футбол мне не нравится, но гораздо больше мне не нравится то, что было «до». Ничего не может быть хуже.

Но сегодня, когда я сидел на поле и секунды казались мне часами, я не мог избавиться от тревоги. И я по-настоящему боялся, что эта травма окажется серьезной, и я не смогу играть, и не попаду в университет.

И на мгновение – всего на мгновение между приливами страха – я почувствовал облегчение.

Потому что тогда я буду не виноват. Все расстроятся, но не из-за меня, потому что это будет не мой выбор.

Я даже рад, когда папа стучит в дверь. Думать об облегчении – бессмысленно. Я ничего с этим не сделаю.

— Привет.

— Привет, пап.

Папа часто так делает: приходит постоять в дверях и посмотреть на меня. Это началось сразу «после», когда он беспокоился о том, как я уживаюсь с ним и мамой. Но ужился я хорошо, а он все приходил: спросить, не нужно ли мне чего, хочу ли я мороженого или покататься на машине. Папа всегда любил «ездить покататься», чтобы проветрить голову, и с радостью брал меня с собой.

Мне уже кажется, что он опять предложит покататься, несмотря на то что теперь я могу поехать и сам, но вместо этого, помолчав еще полминуты, он говорит:

— Хороший вечер.

Странно. Они с мамой уже поволновались насчет моей травмы, так что я не знаю, отчего он так себя ведет. Но папа всегда был немного странным. По-хорошему странным. Примерно как Лис.

— Да, – говорю я, озадаченный. – Если не считать почти сотрясения.

Лицо папы озаряется улыбкой.

— Знаешь, что помогало мне в мои спортивные дни? Свежий воздух.

Еще страннее, но ладно. Я с кряхтением поднимаюсь и приоткрываю окно, впуская в комнату уже по-вечернему прохладный ветерок.

Папа ободряюще кивает.

— Славно, славно, – говорит он. – Да, замечательная идея. Однако будет значительно лучше, эффективнее подышать непосредственно из источника, да?

Так, это уже апогей странности. Даже для папы.

— Ты странно себя ведешь, – говорю я. – Тебя случайно тоже по голове не ударили?

Он поднимает руки:

— Я просто хочу сказать, что тебе будет полезно прогуляться на заднем дворе.

Я молча смотрю на него.

— У наших гардений.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

Улыбка на лице отца сменяется усталостью.

— У дыры, которую ты соорудил в нашем замечательном кедровом заборе, сынок.

Я пытаюсь понять по тону, что он думает. Я знал, что они с мамой видели дыру, но надеялся, что они никак не станут ее комментировать. Это одна из привилегий, которую мне подарила жизнь «до». Если какое-то занятие приносит мне радость и никому не вредит – даже будучи странным или необычным, – родители обычно закрывают на него глаза. К тому же я был предельно осторожен с гардениями. Жить-то мне хочется.