Книга На твоей орбите, страница 14 – Эшли Шумахер

При мыслях о том доме снова пробегают мурашки – совсем иного рода. Обычно, стоит мне только подумать о жизни «до», о жизни, в которую мне никогда не придется возвращаться, я сразу же бегу в противоположном направлении. Пытаюсь размышлять о чем угодно, лишь бы не об этом. Какой смысл раз за разом вспоминать то, что приносит столько боли?

Вот только…

Забыть все – значит забыть и Нову. Чего я, очевидно, сделать не смог.

Впервые за долгое-долгое время я позволяю себе задержаться в своем любимом воспоминании о нас. Оно очень раннее – прошла, наверное, неделя после нашего знакомства в школе. Мы играли в грязи.

Мы обожали этим заниматься – даже больше, чем кататься на велосипедах. Кажется, Нове нравилось, когда грязь забивалась под ногти. Она всегда смеялась и говорила, что у нее теперь будто модный лак. А мне нравилось, когда Нова клала мне на ладонь улитку и гладила ее ракушку пальцем. И хотя она гладила улитку, иногда ее палец касался меня, и это было приятно.

Тот вечер перед любимым воспоминанием был особенно тяжелым. Я даже не хотел выходить играть. Худшее я мог спрятать под рукавами и заткнутой за пояс рубашкой, но что-то все равно было заметно. На руках и ладонях виднелись ожоги – маленькие, страшные, свежие. Я думал надеть варежки. Думал никуда не ходить, но мне так хотелось увидеть Нову, что я убедил себя, будто мне все равно, увидит она или нет.

А она увидела. Тут же выронила белую улитку и принялась изучать мои руки.

— Зачем? – спросила она.

— Все в порядке, – сказал я ей. – Случайно получилось. Они не болят.

На самом деле они болели. Но мне хотелось поиграть в улиток. Хотелось, чтобы Нова называла меня королем, королем Улиткограда, и клала мне на ладони жучков и моллюсков. Хотелось забыть о боли.

Нова, кажется, понимала. Об ожогах не упоминала, пока мама не позвала ее ужинать.

— Надо идти, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с колен грязь.

— Знаю, – ответил я.

— Можешь поужинать со мной, если хочешь. Мама не будет против.

— Не могу, – сказал я. – Мне нельзя.

Мне никуда было нельзя. Уверен, родители взбесились бы, если бы увидели, что я ухожу играть к забору или кататься на велосипедах. К счастью, пока этого не случилось.

— Хорошо. – Она собралась уходить, но вдруг остановилась и повернулась ко мне. – Сэмми?

— Да?

— Когда я поранюсь, мама целует мои болячки. И мне становится лучше.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.

— Хочешь, я тебя поцелую? – спросила она.

Я, конечно же, видел поцелуи. По телевизору – дома у нас не целовались. Выглядело как-то мерзко. Люди прижимались друг к другу ртами. В рот же еду суют. Или, если давно не было еды и желудок бунтует, оттуда выливается всякое. Зачем вообще соприкасаться ртами?

Но мне не хотелось расстраивать Нову, поэтому я сказал:

— Давай.

Я закрыл глаза и надул губы, как видел в кино.

Все еще с закрытыми глазами я почувствовал, как она оттягивает ткань моего рукава, открывая прячущиеся за ним три сигаретных ожога.

Я смотрел, как она нежно – так нежно, что я почти не ощущал прикосновений ее губ, – целует мою ладонь три раза. По разу за каждый ожог.

— Поцелуи идут туда, куда нужно, – тихо сказала она.

Почему-то мне захотелось плакать. Возможно, потому, что она так боялась мне навредить, что даже не поцеловала сами ожоги. Или потому, что уже и не помнил, когда в последний раз меня касались без намерения сделать больно.