Книга Поэма о Шанъян. Том 3–4, страница 212 – Мэй Юйчжэ

Ворота дворца открывались раз в год. Отец-император приходил сюда, но не каждый может увидеть, как он тоскует по жене. Он редко говорил о му-хоу, а когда говорил о ней, сложно увидеть печаль на его лице. Однако каждый год, в день смерти императрицы, он приходил во дворец, чтобы побыть там одному, и требовал, чтобы никто не беспокоил его.

Одним ранним утром гунчжу отправилась во дворец на доклад к императору, ответила наследному принцу на вопросы, ознакомилась с докладами… Она была внимательна к своему отцу-императору. Он, как обычно, оставался спокоен, усердно выполняя свою работу. Он никогда не выказывал никаких эмоций. Не считая черного платья и траурного головного убора, он ничем особо не отличался, никто не знал, насколько он опечален. Тогда гунчжу подумала, что после семи лет разлуки можно было бы и отпустить ее…

Чэнтай-гунчжу вздохнула и сказала:

— Пусть придворный лекарь приготовит лекарство.

С этими словами она ступила во дворец.

Придворный евнух растерянно смотрел ей в спину, пот капал с его ладоней – так он хотел попросить гунчжу остановиться и вернуться, но не осмелился открыть рта.

Толкнув знакомую, но тронутую временем дверь дворца, Чэнтай-гунчжу на мгновение застыла. Парадный зал, колонны, подвесные шторы, ширмы… Время словно повернуло вспять. Как будто только вчера она была здесь. Повсюду витал хорошо знакомый аромат инжира. Она словно была не одна здесь. Ничего не изменилось с тех пор. Возле циня лежала нетронутая партитура. Чернила будто не высохли даже… И на струнах не было пыли – на них будто кто-то только что играл.

На мгновение гунчжу показалось, что ее му-хоу здесь – стоит у окна за ширмой. А может, откинулась на парчовую спинку лежанки и читает. Когда гунчжу и Сяосяо вбегали во дворец, звонко смеясь, му-хоу улыбалась и поднимала глаза. Затем доставала из рукава шелковый платок, чтобы утереть на лицах девочек выступивший от бега пот. Она тихо говорила с детьми, слушала, как они спорят и скандалят. А когда дети утомляли ее разговором, она всегда начинала тихо кашлять.

В такие моменты приходил отец и прогонял их, не позволяя лишний раз приставать к матери.

Вдруг из-за ширмы раздался тихий кашель.

— Му-хоу! – Воскликнула гунчжу, но почти сразу поняла, что это был ее отец-император.

Она быстро подошла к ширме и внезапно остановилась.

Вдруг отец разозлится? Она бесцеремонно ворвалась во дворец… Чэнтай-гунчжу вдруг растерялась. Она как будто снова стала ребенком, который что-то не так сделал.

— Ты пришла, – из-за ширмы раздался тихий, теплый голос отца. Он звучал так нежно. Отец-император улыбался.

Гунчжу вздрогнула, лицо ее вдруг вспыхнуло, а сердце бешено забилось в груди.

— Прячешься, чтобы я не видел тебя? Иди ко мне.

Его голос почти заставил девочку поверить, что с ней говорил тот обычно холодный и строгий император. В его слабой улыбке она видела глубокую теплоту и привязанность. Она почувствовала себя потерявшимся в лесу олененком, оказавшимся перед самым носом хищника.

Чэнтай-гунчжу склонила голову и зашла за ширму, робко опустив глаза. Повисла неловкая тишина. Затем она медленно подняла растерянный взгляд и увидела, как на фениксовом ложе за расшитым покрывалом лежала опрокинутая винная чаша, с края которой стекало ароматное вино. На самом ложе лежал отец-император в черно-красной церемониальной одежде для малых жертвоприношений. Расстегнув ворот, он, пьяный, расслабленно откинулся на расшитую спинку. При взгляде на него казалось, что он спит.