Книга Бесишь меня, Ройс Таслим, страница 96 – Лорен Хо

— Ты прям зажег, молодец! – шепчу я Ройсу.

— Спасибо, – отвечает он и опирается спиной о стену с тихим выдохом. – Фух. Это было круто.

— Да, суперкруто. Спасибо, что помог и вышел на сцену… а то я что-то растерялась сегодня.

Его прикрытие теперь тоже под угрозой. Меня передергивает, когда я вспоминаю, что представила его как коллегу-комика. Надеюсь, у него не возникнет из-за этого неприятностей.

— Ты должна больше верить в себя, Чан, – говорит Ройс, и в его голосе слышится ирония. – Так, как верит в себя Таслим.

Я не могу удержаться от смеха.

— Я постараюсь.

Мы смотрим выступление Джины, которая выступает со своим коронным эпизодом о возвращении на родину – в Австралию – после десяти лет жизни в Гонконге.

— Внезапно вокруг меня оказалось так много свободного пространства, что я почувствовала, что быть булимичкой бессмысленно, – шутит она, завладев вниманием зрителей без особых усилий. – Поэтому я начала есть столько, сколько хотела. Разрешила себе занимать больше места. Но теперь появилась другая проблема. Сколько бы я ни пихала себе в рот, люди все равно меня не замечали. Возможно, потому, что во мне лишь четыре фута и одиннадцать дюймов. Так что на самом деле, – Джина драматично вздыхает, – зря я была такой неразборчивой и хваталась за любого мужчину.

Среди смеха раздается удивленный ропот. Ройс фыркает:

— Даже отсюда вижу, как учителя и родители закатили глаза от возмущения.

— Ну закатили – и что? – дерзко говорю я. – Я не утверждаю, что у комиков должен быть карт-бланш на разные не очень принятые в обществе темы, но думаю, что нам всем будет полезно разобраться, что именно в этой шутке оскорбляет нас и почему, а затем сделать шаг назад, чтобы понять, стоит ли нам так реагировать, особенно если комик никого этим не обижает. Шутка Джины многослойна, если ты действительно понимаешь, что она хочет сказать.

— Большинство людей не утруждают себя поиском подтекста шутки, их волнует только эстетика. Соблюдение приличий. Необходимость говорить правильные вещи нужной аудитории.

— А вот меня совершенно не волнует необходимость ставить галочку напротив знака добродетели, – ворчу я.

— Да, но большинство людей не такие, как ты. Ты слушаешь и думаешь – сама. Это… именно это мне в тебе и нравится. Хотя, если честно, мне многое в тебе нравится.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Ройса, совершенно сбитая с толку таким поворотом нашего разговора.

— Что, прости? – спрашиваю я, не успевая остановиться.

Таслим откашливается, внезапно застеснявшись.

— Ты меня услышала, – тихим голосом говорит он.

— Скажи еще раз, – шепчу я.

Но Ройс молчит и начинает медленно, но решительно сокращать расстояние между нами. Я могла бы отодвинуться, но не делаю этого. Да и зачем? Чего я боюсь, в конце концов? Что это влечение не имеет смысла? Для кого? В этом пространстве мы наконец снова равны. Я поворачиваюсь к Ройсу в тот же миг, что и он. В тусклом фиолетовом свете его взгляд полон надежды и вопроса. Вместо ответа я двигаюсь навстречу ему. Пространство между нами исчезает. Ройс обнимает меня, прижимает к себе, он приподнимает мой подбородок, дыхание у него учащается. Не отрывая взгляда от моего лица, Ройс шепчет мое имя, а я шепчу его. Наши головы склоняются друг к другу, так медленно, что я практически чувствую смену времен года, и сердце у меня бьется от восторга…