Книга Мое темное желание, страница 85 – Паркер С. Хантингтон, Л. Дж. Шэн

— Это не смешно. Это отвратительно.

— Смешно по двум причинам. Во-первых, Олли откровенно деградировал. А во-вторых, у него два высших образования.

Оливер свалил в Англию для учебы в магистратуре, потому что хотел на протяжении двух лет параллельно изучать европейские фетиши. Иными словами, он хотел еще повалять дурака, не притворяясь при этом, что держится за работу. Я припас толику жалости, на какую только способен, для будущих отпрысков Оливера фон Бисмарка. Главная цель его жизни – восполнить население планеты. Однажды его дети и внуки проснутся и осознают, что их семейное древо – это венок.

— Если приходится объяснять шутку, значит, она не смешная. – Фэрроу смерила меня суровым взглядом, повторив мои слова. – Давай дальше.

Я прерывисто выдохнул. Неудивительно, что комики вечно в депрессии. Юмор меня истощал.

— Однажды я съел мешок апельсинов и страдал от жутких последствий.

— Опять мерзко, а не смешно.

Я оказался на грани отчаяния, что приводило в ярость и в то же время будоражило. Я ни разу в жизни ничего не желал отчаянно.

— Моя тетя прятала от мужа сумки Birkin в багажнике своего внедорожника. Однажды она оставила ключ в зажигании, и машину угнали. Но угонщики не знали, что наткнулись на золотую жилу в виде дизайнерских сумок на сумму свыше миллиона долларов, поэтому выбросили их на обочину. Копы нашли сумки и вернули их ей.

У Фэрроу дрогнули губы, но она не рассмеялась.

— Ну, давай, – прорычал я. – Ты почти рассмеялась.

— А еще я почти кончила, когда в семнадцать лет занималась сексом с Пак У Бином на крыше небоскреба его отца. Но не кончила. «Почти» здесь ключевое слово, Зак.

Я не знал, кто такой Пак У Бин.

Знал лишь, что он ходячий труп.

— Посмейся. – Мой приказ вырвался сдавленным шепотом.

— Рассмеши меня, – прохрипела она, выпятив грудь, отчего чуть не коснулась моей полуголой груди.

У меня не осталось выбора. Придется играть по-крупному. Сделав глубокий вдох, я метнулся к комоду, выдвинул ящик и, перебрав несколько фотоальбомов, достал тот, что мне нужен. Я вынул фотографию и вернулся к Фэрроу. Держа снимок за уголок, будто он вызывал отвращение (так и было), я передал его ей. Она осторожно взялась за край, помня, что ко мне нельзя прикасаться.

— Я лишь однажды проиграл пари. – Я застегнул последнюю пуговицу рубашки и прокашлялся. – Оливер и Ромео заставили меня с ног до головы нарядиться в кожу. – В розовую кожу.

Я не сводил взгляда с ее лица.

— Господи, Зак. – Фэрроу расплылась в самой широкой улыбке, какую я только видел. – Штаны с отверстием на заднице.

— Сувенир на память о высшем образовании Олли. Он вернулся из Европы, уверенный, что штаны – повсеместный заговор против заднего прохода.

Фэрроу разразилась смехом. Он сразил меня прямо в грудь. Снова. Как укол адреналина в самое сердце. Я почувствовал, что оно работает. Стучит. Качает кровь. Бьется о грудину.

Черт, невозможно оторваться.

От нее невозможно оторваться.

Смех Фэрроу стих, и она посмотрела на меня из-под длинных ресниц.

— Доволен?

— Насколько это возможно, – признался я. – Суть в том… – Я поднял руку и большим пальцем убрал прядь волос с ее глаз. Волосы – это мертвые клетки. Не плоть. Их мне легче вытерпеть. И все же мы оба затаили дыхание. Встретились взглядом. Замерли. Впали в непрекращающийся транс. – Что теперь ты моя, Фэрроу. И я буду защищать тебя, обольщать и губить. Я никому не позволю плохо с тобой обращаться. Тем более Бретту.