Книга Мое темное желание, страница 84 – Паркер С. Хантингтон, Л. Дж. Шэн

— Нет, есть кому.

Затем еще один, с каждым шагом застегивая очередную пуговицу.

— И кто же это?

— Я.

Повисла тишина. А потом я услышал, как из ее горла вырвался звонкий смех, похожий на перезвон свадебных колокольчиков на ветру. Он проник мне в самое нутро и разлетелся оттуда во все стороны. Вот только это напоминало не порхание бабочек. А полет летучих мышей из преисподней.

— Что это было? – требовательно спросил я.

Ее улыбка исчезла, а с ней и странный гул в моей груди, возникший, когда она издала этот звук. Ощущение не было неприятным. И не походило на остановку сердца. Пожалуй, я бы хотел, чтобы оно возникло вновь.

Фэрроу захлопала глазами.

— Что именно?

— Этот звук.

Она вскинула брови.

— Я… посмеялась?

Я заметил, что ее брови на тон темнее белокурых волос. Что благодаря им ее красота становилась более дикой. Более драматичной. Ее глаза тоже были не типичного голубого цвета. А пастельными – самого бледного оттенка в палитре – и с темно-синим ободком.

Меня посетила мысль, что я мог бы часами рассматривать ее лицо, и мне бы это не наскучило. А это абсурд. Обычно женщины повергали меня в скуку. Их лица, их тела были одинаковы и нисколько не возбуждали.

— Посмейся снова, – велел я.

Ее изящные брови сошлись над переносицей.

— Так рассмеши меня.

— Это невозможно. У меня нет чувства юмора.

— Развивай его.

— Чувство юмора не чертов рулон пленки. С ним не разберешься за пару часов.

— Дай вообще, зачем тебе, чтобы я смеялась?

Потому что у меня в груди возникло какое-то чувство, и я отчаянно хочу испытать его снова.

Такое случилось в первый раз с момента кончины отца. И возможно, в последний. Я хотел попробовать.

— Просто сделай это.

— Притворяться не могу. – Фэрроу пожала плечами, отклонившись назад. – Хотя ты наверняка привык, что женщины ради тебя притворяются.

Нет, не привык. Никогда не подпускаю их так близко.

— Я не остроумный. И судя по твоей последней шутке, ты тоже.

— Постарайся. – Она вздернула подбородок, не разрывая зрительного контакта. – Ты поклялся меня защищать. Сказал, что я твоя. Что ж, путь к сердцу женщины лежит через ее рот. Ты должен меня рассмешить.

«Мне нужно не сердце», – хотел напомнить ей я.

Как жаль, что она не Даллас Коста. Той не нужно смеяться. Только лопать пончики.

Теперь мы стояли грудь к груди. Не прикасались друг к другу, но были так близко, что Фэрроу легко могла это сделать, если бы попыталась. Я хотел этого. Отчаянно.

Сердце рвалось из груди – тук, тук, тук, – пытаясь оторваться от артерий. Я задумался, силясь вспомнить что-то забавное. Я редко смеялся. Вообще не смеялся, если честно. Меня мало что радовало. Когда я всерьез об этом задумался, Фэрроу оказалась во главе короткого списка. Хотя, полагаю, высмеивая ее саму, я ее не рассмешу.

— Просто нелепость.

Фэрроу пожала плечом.

— Не моя вина, что тебе никогда не приходилось производить впечатления на девушку. Тридцать три года – подходящий возраст, чтобы начать.

Она меня гуглила. Я не говорил ей, сколько мне лет. От этой мысли в груди разлилось какое-то жгучее ощущение.

— Когда Олли поступил в Оксфорд, то прошел посвящение в «Пирс Гав»^[51] путем круговой мастурбации. Все дрочили в стаканчик, а новички должны были его выпить. Он попросил добавки.

Фэрроу изобразила рвотные позывы.