Книга Год моего рабства, страница 83 – Лика Семенова

Я вопреки желанию снова и снова возвращалась к ее словам: «Тебя не посмею. Нельзя. Это будет конец». И она бы не пожалела меня, если бы не это холодящее «нельзя». Это проклятое «нельзя» было значимее ее тайны. Я должна была радоваться, но вместо спокойствия эти слова порождали зудящую тревогу. Будто ползли по коже крошечные невидимые насекомые, цеплялись отвратительными лапками. В этих словах я улавливала затаенную угрозу.

Я, как могла, гнала навязчивые мысли об отце этого мальчика. Будто отгораживалась. Не хочу! Не хочу бесконечно крутить все это в голове, строить догадки и холодеть от ужаса. Пусть Пальмира озвучит все сама. Так, как есть.

Не знаю, сколько я прождала. Час? Два? Три? Единственное, чего я сейчас боялась, что ночь попросту закончится. Наконец, я скорее почувствовала, чем услышала или увидела — имперка вернулась. Пальмира не рискнула прихватить летучий фонарь, подсвечивала себе навигатором, тусклым болезненным светом. Скупые отблески едва-едва виднелись в листве.

Пальмира чуть слышно окликнула:

— Ты где?

Я помолчала какое-то время, так же тихо отозвалась:

— Я здесь.

Она вышла из-за кустов сгорбленным синеватым призраком и тут же выключила подсветку навигатора. Молча сунула мне в руки свернутую ткань — чистое платье. Села рядом на землю, обхватив колени. И молчала. Мне почему-то казалось, что ее придавило. Невидимой каменной плитой. И она не может даже пошевелиться. Недавнее бешенство будто опустошило ее.

Наконец, Пальмира шумно вздохнула:

— Прости меня…

Я ничего не ответила на это. Повернула голову:

— Сколько ему лет?

Пальмира хмыкнула, и я почувствовала, что она чуть-чуть улыбается:

— Четыре установленных.

Даже тон стал другим. Ласковым, тягучим. И в сердце что-то колыхнулось.

— Мне показалось, больше…

Она опустила голову, обреченно сцедила сквозь зубы:

— Кровь… от нее не избавиться.

Снова повисло молчание, но я понимала, что эти паузы воруют у нас время.

— Как его зовут?

— Пирон. Но я бы назвала его Грейном, если бы могла…

Я нервно сглотнула:

— Почему Грейном?

По смутному силуэту в темноте я поняла, что она пожала плечами:

— Не знаю. Хорошее имя, простое, красивое. Как раз для простого имперца.

Я вновь молчала, комкала в пальцах подол платья. Напряглась, выпрямилась, будто готовилась к удару:

— Кто его отец?

Я чувствовала, что она тоже напряглась. Но, все же, ответила:

— Господин Кондор.

По мне будто прокатила плотная звуковая волна, встряхнула каждую клеточку. Я знала ответ, знала с первого взгляда на этого ребенка. Но все равно надеялась на какое-то чудо, хоть и не могла сформулировать, почему все это для меня так важно.

— Как так вышло? Ведь ты свободна. Ведь, свободна?

Она кивнула, резким рывком закрыла лицо ладонями:

— Свободна…

— А твой сын? Я видела, он острижен.

Вновь молчание. Я лишь слышала, как Пальмира с усилием дышит сквозь пальцы.

— А мой сын — нет.

— Как так вышло?

Пальмира выпрямилась. Лихорадочно растирала лицо — размазывала слезы.

— Когда он родился — я еще была рабыней.

Она старалась, чтобы голос не дрожал, но сейчас это было выше ее сил. Скорее всего, я стала первым человеком, которому она все это рассказывает. Я больше не задавала вопросов. Каким-то чутьем понимала, что это лишнее. Пальмира расскажет все сама, больше не нужно ничего вытягивать. Она повернула голову, я различала лишь едва заметное светлое пятно вместо ее лица.