Книга Год моего рабства, страница 82 – Лика Семенова

Меня прошибло паникой при осознании, что она пытается меня убить. Я с трудом перехватила ее руки на затылке, но потеряла опору, и Пальмира вновь уткнула меня лицом в грунт. На зубах заскрипел песок, рыхлая земля наполнила ноздри. Я едва не задохнулась. Наконец, собрала все силы и повалила имперку рядом, перекатилась сверху. Гладко зачесанные волосы ухватить было невозможно, и я старалась поймать ее руки. Но это было непросто. Пальмира сцеживала рычание сквозь сжатые зубы, пыталась оцарапать, извивалась ужом. Я не узнавала ее. Она изловчилась, и вновь опрокинула меня на землю, даже не дав опомниться. Тонкие ледяные пальцы сомкнулись на моем горле и сжимались. Я все еще сплевывала песок, хотелось кричать, но горло будто парализовало. Я едва прошипела, заходясь сдавленным кашлем:

— Пальмира… Пальмира, не надо. Это я — Мирая.

Она услышала не сразу. Какое-то время ее пальцы все еще стискивали мою шею, но вдруг имперка замерла. Хватка ослабла. Я не различала в темноте ее лица, но мне казалось, что я увидела бы на нем недоумение. А, может, и ужас.

Она коснулась навигатора на запястье, активируя тусклый голубоватый фонарик, почти ткнула мне в лицо. А я увидела ее в этих мертвенных отсветах. Белую, с вытянутым лицом, с растерянностью в серых глазах. Ее взгляд выдавал неверие. Нежелание принимать то, что она видит. Стеклянный, неживой. Безумный и потерянный.

Она с трудом шевельнула губами:

— Мирая… — едва слышно, как шелест ветра. — Мирая, будь ты проклята.

Я все еще потирала горло, приходя в себя, тяжело дышала. Лежала на земле, смотря на имперку снизу вверх:

— Ты хотела меня убить?

Пальмира судорожно сглотнула, поджала губы:

— Почему это ты? Почему ты? Откуда ты здесь?

— А если бы не я?

Она молчала, но это молчание было красноречивым. Если бы я не назвала себя — она бы задушила меня. Не колеблясь и не сомневаясь.

Я, наконец, приподнялась на локтях:

— Чем я отличаюсь?

Пальмира опустила голову:

— Тебя не посмею. Нельзя. Это будет конец.

Она будто размякла, села на землю. Сгорбилась, поникла. Голубоватый фонарик навигатора превращал ее в печального призрака. Я села рядом, стряхивала землю с платья. Оно было испорчено — только стирать. Впрочем, в нашем тотусе заведовала Пальмира — теперь это ее проблема.

Она вдруг тронула мои руки. Мягко, с мольбой в жесте:

— Прошу тебя, Мирая, пожалей меня. От этой тайны зависит вся моя жизнь. У меня всего лишь час, чтобы повидаться с сыном. — На призрачном лице блеснули слезы: — И я не знаю, когда этот час будет снова. Не бойся меня. Я… — она горько покачала головой, — не посмею. Теперь я могу лишь умолять. Жди меня здесь. Я приду, принесу тебе чистое платье. И все расскажу. Расскажу, как есть…

Я позволила Пальмире вернуться к ребенку. Так и осталась сидеть на земле. Не приблизилась, не подсматривала. Я чувствовала себя обессиленной. Не столько глупой борьбой, сколько осознанием открывшейся тайны. Так солгать невозможно. Тот трепет, с которым имперка целовала маленькие темные ладошки, невозможно сыграть. Тем более, она не знала, что у этой трогательной сцены был зритель. И внутри потянуло тяжелой тоской.

Я вспомнила маму. Ее ласковые глаза, когда она смотрела на Ирбиса, особенно когда он был маленьким. Ее мягкие жесты. Как же я ревновала тогда… Сейчас я увидела все это в Пальмире, будто взглянула на нее с другой стороны. Любовь буквально лучилась из нее, топила все вокруг. И как имперка переменилась, метнувшись за мной, разом превратилась в опасного хищного зверя! Раненого, обозленного. Способного убить.