Книга Потерянный для любви, страница 91 – Мэри Элизабет Брэддон

Постройка выглядела как забытая церковь в забытой стране. Плющ пробился меж осыпающихся стен башенки, ослабив кладку; кое-где время и погода изъели камни, а куча обломков в углу намекала на скорое обрушение. Верхняя половина башенки была залатана досками с наветренной стороны, а в нижней, которая когда-то была входом в церковь, валялась заляпанная глиной тачка, кирка с лопатой и доски –  унылый инвентарь могильщика.

Обойдя церковь, они нашли деревенского смотрителя, который был и сторожем, и могильщиком, и садовником. Не то чтобы это кладбище в глуши выглядело очень ухоженным, но все же он подпирал там и сям раскидистый шиповник или срезал кусты конского щавеля и чертополоха.

Смотритель провел их в церковь, интерьер которой не представлял собой ничего выдающегося, кроме разве что стародавней простоты, наводившей на мысль об ушедшей эпохе. На высоких шиферных плитах красовались десять заповедей –  столп веры, которого жестко придерживаются старомодные церковники в наши дни перемен. Самый ревностный евангелист был бы доволен отсутствием каких-либо атрибутов Рима –  по крайней мере, здесь точно не поддались на уговоры папистов. Голые скамьи, деревянный ящик кафедры, грубо оштукатуренные голые стены, кирпичный пол, шкаф для священных книг, еще один –  для стихаря викария, пара табличек во славу усопших церковных старост, оставивших небольшое наследство в пользу церкви, –  вот и все. Плющ, вползавший в оконные рамы с ромбовидными стеклами, и голубое небо сквозь тенистый узор раскидистого тиса были единственными украшениями Тадмора в Пустыне. Интерес Флоры вскоре иссяк. Унылый серый интерьер не таил романтических воспоминаний, а лишь наводил на мысли о толстых фермерах с их семьями, которые молились в похожем на амбар здании по воскресеньям, с вялыми душами, приспособленными под вялую жизнь.

Они вернулись на кладбище, и здесь Флора нашла достаточно пищи для размышлений. Она смотрела на возраст усопших и испытывала легкий шок, всякий раз натыкаясь на запись о покойнике моложе ее отца. Увы, как много народу было призваны в расцвете лет даже здесь, в сельской местности, где смерть должна быть запоздалым гостем! С судорожным вздохом она отвернулась от надгробий. Доктор, стоявший рядом и неотрывно следивший за ее лицом, заметил этот взгляд и вздох и угадал течение ее мыслей.

— Как же несправедливо, что смерть бродит по миру тайком! Если бы она назначила час, единый для всех, общая судьба была бы легче выносима. Мы бы знали, что конец неизбежен, и готовились к нему –  к смерти, к разлуке. Никаких мук неизвестности, никаких шатких надежд и страхов! Именно внезапность так жестока. Тех, кого мы любим, не забирают у нас естественным образом, но отнимают без предупреждения. Куда бы мы ни шли, мы на краю могилы. «Дней лет наших –  семьдесят лет, а при большей крепости –  восемьдесят лет»^[84], –  говорит Писание. Но это ложь! Взять хотя бы отца! –  страстно воскликнула она, залившись слезами. –  Можете ли вы обещать мне, что он доживет до семидесяти?

Ее слезы ужаснули доктора. Так долго сдерживаемая страсть вырвалась из-под контроля. Миг спустя он стоял на коленях на покрытом травой могильном холмике, сжимая руки Флоры, которая прижалась спиной к ушедшему в землю надгробию, и покрывал поцелуями маленькие ладошки.