Книга Потерянный для любви, страница 88 – Мэри Элизабет Брэддон

— Тяжело стареть и слабеть, –  сказал он. –  Когда я думаю о горах, которые покорил в Австралии, и понимаю, что теперь не вскарабкаюсь и на этот кротовий холмик, в голову лезут неприятные мысли о старости и угасании.

Уолтер вел лошадь под уздцы, а Флора шла рядом с доктором. Олливант рассказывал ей о диких цветах, которые она собирала на крутых зеленых склонах у дороги: их названия, свойства и те качества, что приписали им предания или поэзия.

— Да вы, оказывается, ботаник! –  воскликнула Флора, удивляясь его познаниям.

— Я был бы плохим врачом, если бы знал о простых вещах меньше, чем обычная старуха. Когда-то мир лечили в основном они –  ведьмы, похожие на Гекату, что могли отыскать исцеление (а иногда и смерть) на любом кусте. Вряд ли там, на склоне, есть хоть травинка, которую нельзя было бы использовать во благо или во зло. Природа ни в чем не откажет.

Так неторопливо проходила поездка: они взбирались на холмы и спускались по их крутым склонам, любовались пейзажем с вершины, останавливались выпить парного молока у фермы на обочине и вообще не спешили, так что, когда они поднялись на последний холм и оказались у ворот старого кладбища, было уже два часа дня.

Устраивать пикник среди надгробий было бы кощунством, и они отправились с корзиной в лесок по соседству. Лошадь с повозкой пристроили на близлежащей ферме –  единственном хозяйстве рядом с церковью.

Лес был торжественно красив, там царила полная тишина. Ничего удивительного, что невежественные люди поклонялись языческим духам средь деревьев. Лес священен в каждом сознании и кажется естественным храмом незримого Бога. Тьма и безмолвие –  признаки сакрального, а здесь они царят вечно.

Когда они вступили в этот маленький мир теней, Флора подошла к отцу, благоговея перед тишиной. Радостное настроение вдруг погасло. Полумрак напомнил ей об ужасном духе, который ходит по нашему миру и парит у каждого за спиной даже в самые веселые минуты. Она взяла Марка за руку и заглянула в его бледное лицо.

— Ты не устал, папочка?

— Не больше обычного, Крошка.

— Звучит так, будто ты всегда чувствуешь себя уставшим, –  обеспокоенно сказала она.

— Ну, милая, я и не пытаюсь казаться тем парнем, каким был десять лет назад в Квинсленде. Но сегодня я буду наслаждаться жизнью, так что не грусти, лапушка. Сколько бы ни отмерила мне судьба, помни, что я буду радоваться каждому дню, до последнего, потому что они согреты твоим теплом, –  никогда не забывай об этом, малышка.

Флора с рыданиями бросилась к нему на грудь.

— Папа, папочка, ты разрываешь мне сердце, говоря так, будто нас не ждет впереди много счастливых совместных лет, будто Господь настолько жесток, что может нас разлучить.

— Нельзя называть Господа жестоким, –  торжественно произнес Марк. –  Помни того, кто познал скорбь глубже, чем сильнейшая из человеческих бед, но не возроптал.

Сдерживая рыдания, девушка еще сильнее прильнула к отцу.

— И потом, –  весело добавил Марк Чамни, –  звон свадебных колоколов тоже может нас разлучить! И моя душенька без труда со мной распрощается и уедет с мужем, который будет ей по сердцу.

— Нет, папа, никакой муж не увезет меня от тебя! Тому, кто захочет на мне жениться, придется жить в доме моего отца. Но я такая невзрачная –  не думаю, что кто-нибудь захочет взять меня в жены. Мне кажется, я прирожденная старая дева. Вот и канареек люблю, ты же знаешь. А это скверный знак.